# МУОС: ЧИСТИЛИЩЕ

Захар Петров

## Захар Петров. МУОС: ЧИСТИЛИЩЕ. (7 глав)

Аннотация:


Последняя Мировая война стерла с лица земли человечество и все созданное им за тысячелетия. Руины городов, как никому ненужные мемориалы в память канувшей в лету цивилизации, уныло вздымались над дебрями мутировавшей растительности. И лишь ничтожной части многомиллиардного населения планеты удалось укрыться в подземельях рухнувших мегаполисов. Однако выжившие порой завидовали тем, кто погиб в ядерной вспышке. Некогда покоренная Природа восстала на загнанного в угол человека, мстя ему за столетнее глумление над собой. Муос - подземелья разрушенного Минска. В течении десятилетий люди этой вселенной в отчаянной агонии вели битву за право выжить. Мутанты, хищники, болезни, голод, радиация, не прекращающиеся войны превратили жизнь спасшихся в ад. Казалось, история уже считает дни, когда хомо сапиенс перестанет существовать как самостоятельный вид, став придатком напавших на него паразитов. Но когда Муос был на краю пропасти, его людям был дан еще один шанс. Из ниоткуда к ним пришел Посланный, который повел их на Последний Бой. Сплоченная армия ставшего единым народа в чудовищной схватке вырвала из кровавого оскала смерти право на жизнь… или, может быть, только отсрочку. Но после Победы люди осознали, что дыхание смерти не ослабло. Оно яростным смерчем налетело на тлеющую в подземельях жизнь. Враги не ушли, они берут реванш. И самый страшный среди врагов Человека - это он сам…

## ПРОЛОГ

Последняя Мировая война стерла с лица земли человечество и все созданное им за тысячелетия. Руины городов, как никому ненужные мемориалы в память канувшей в лету цивилизации, уныло вздымались над дебрями мутировавшей растительности. И лишь ничтожной части многомиллиардного населения планеты удалось укрыться в подземельях рухнувших мегаполисов. Однако выжившие порой завидовали тем, кто погиб в ядерной вспышке. Некогда покоренная Природа восстала на загнанного в угол человека, мстя ему за столетнее глумление над собой.

Муос - подземелья разрушенного Минска. В течении десятилетий люди этой вселенной в отчаянной агонии вели битву за право выжить. Мутанты, хищники, болезни, голод, радиация, не прекращающиеся войны превратили жизнь спасшихся в ад. Казалось, история уже считает дни, когда хомо сапиенс перестанет существовать как самостоятельный вид, став придатком напавших на него паразитов. Но когда Муос был на краю пропасти, его людям был дан еще один шанс. Из ниоткуда к ним пришел Посланный, который повел их на Последний Бой. Сплоченная армия ставшего единым народа в чудовищной схватке вырвала из кровавого оскала смерти право на жизнь… или, может быть, только отсрочку.

Но после Победы люди осознали, что дыхание смерти не ослабло. Оно яростным смерчем налетело на тлеющую в подземельях жизнь. Враги не ушли, они берут реванш. И самый страшный среди врагов Человека - это он сам…

## I. ВЕРА

1.


- Папа, а расскажи еще про Поверхность.

- Верочка, я уже тебе рассказывал много раз. Подрастешь, сама все увидишь. Вот выучишься на ученого и пойдешь исследовать свою поверхность. Или вот, Костик, уже совсем скоро сталкером станет, будет выходить и тебе все рассказывать. Ему уже через два месяца пятнадцать будет. А я на поверхности уже давно был и совсем уже забыл - как там оно.

- Не-а. Костик сразу женится, не понятно что ли? Он уже с Лилькой своей целуется и дни считает, когда жениться можно будет, - я сама слышала. Он с Лилькой будет жить. И ей все рассказывать будет. А со мной он и сейчас разговаривать не хочет.

- О чем с такой козявкой бестолковой и вредной разговаривать? Тебе в самую пору с Надькой общаться. - улыбаясь, отозвался Костя. Вера тут же задиристо выпалила:

- Сам ты козявка бестолковая. А Надька еще и разговаривать толком не умеет.

Отец бросил на Константина недовольный взгляд, но ничего не сказал. Вера поджала губки и скорчила капризную гримасу, сделав вид, что обиделась.


Их поселок назывался Мегабанк. Назывался так, потому что расположен был в подземном хранилище огромного банка под названием "МегаБанк". Массивное строение с глубоким и объемным подземным хранилищем на Юго-Западе столицы - одна из задумок последнего Президента Беларуси. МегаБанк должен был стать финансовым оплотом страны в условиях надвигающейся угрозы. Никто не думал, что Последняя Мировая сотрет в прах цивилизацию, а золотой запас, валютная наличность и другие ценности перестанут что-то значит для тех, кто выжил. Когда над Минском выросли ядерные грибы, МегаБанк едва успели достроить. И пустые хранилища стали прекрасным убежищем для трех десятков человек.

По меркам Муоса жизнь в поселке была спокойной и относительно безопасной. Метровые железобетонные стены делали Мегабанк непреступной крепостью. Попасть в Мегабанк можно было только через тамбур с двумя толстыми металлическими дверьми. Одна дверь вела наверх - в само здание бывшего банка. Вторая - в короткий туннель, сливавшийся с другими поземными коммуникациями Муоса, которых было так много построено в предвоенные годы. Тамбур соединялся с холлом - так мегабанковцы называли самое большое помещение своего поселка. По двум сторонам от холла располагались помещения поменьше: квартиры, кладовые и мастерские жителей Мегабанка.

Картофельное поле мегабанковцев - распаханный ими же мертвый сквер - находилось рядом со зданием банка, то есть практически рядом с их домом. И это позволяло быстро скрыться при появлении редких хищников, которым чудом удавалось пересечь добротное ограждение их поля. В этой части города не падали боеголовки, поэтому уровень радиации не был столь высок и не убивал так быстро, как на других сельхозугодьях. Взрослые мегабанковцы, одевшись в прорезиненные костюмы, два раза в день выбегали из здания Мегабанка, рассыпались по полю, в течении трех часов обрабатывали его или собирали урожай и возвращались домой. Они научились это делать быстро и слаженно. В течении трехчасовых вылазок никто не позволял себе передохнуть не секунды, но больше трех часов на поле они не задерживались. Такой "щадящий" режим выхода на поверхность давал мегабанковцам надежду не "схватить" летальную дозу и дожить хотя бы до сорока.

Почти все взрослые выходили на поверхность и возделывали картофель. Отец Веры - ветеран Великого Боя Владимир Пруднич, на поверхность не подымался. Потому что он был инвалидом - во время сечи с ленточниками он потерял руку и ногу. И потому что он был администратором их поселка, входящим в Республику. А последнее время еще и потому, что он был одиноким отцом троих детей: пятнадцатилетнего Кости, десятилетней Веры и маленькой Надежды, которой недавно исполнилось два года. Их мать погибла четыре месяца назад.

## 2.

Анастасия Пруднич ушла собирать слизней и не вернулась. Слизневый питомник находился недалеко, поэтому мегабанковцы не боялись ходить туда по-одному. После недолгих поисков ее тело нашли в коллекторе. Кто-то ее изрешетил ножом, оставив свое оружие со странной рукояткой в теле убитой.

Еще день они ждали следователя. Тело убитой лежало на том же месте: Закон Республики запрещал нарушать обстановку места убийства до прихода следователя. Работы отменили, возле тела выставили охрану. Пруднич, разом постаревший лет на десять, не находил себе места. Помимо нестерпимой боли утраты изнутри его сверлила невыносимая жуть: знать, что его жена так и лежит в луже крови на холодном бетоне коллектора.

В семьях Муоса превалировало средневековое грубое отношение к женщинам. Но старый Пруднич относился к своей Анастасии с каким-то неестественным для подземелий трепетом. Он любил ее настолько сильно, что отказался от второй жены. После Великого Боя, сократившего мужское население Муоса почти наполовину, Законом Республики сроком на двадцать лет было введено многоженство. А для управленцев, к коим относился и Пруднич, право взять вторую жену и показать тем самым пример другим мужчинам, было негласной обязанностью. Но от второй жены он отказался наотрез, не смотря на согласие Анастасии, не смотря на откровенные сватанья вдов, не смотря на требования инспекторов.


Они сидели при лучине в своей просторной квартире. Костя возился возле Надиной кроватки, украдкой вытирая постоянно бегущие из глаз слезы. Прудничу бы остаться одному, да приглушить образовавшуюся в сердце пустоту изрядной долей браги. Но он сидел на топчане рядом с Верой, прижимая к себе единственной рукой постоянно вздрагивающую от рыданий дочь.

- Ничего-ничего, Верочка. Мама не умерла. Мама ушла на небо к Боженьке. Она теперь с Ангелами. Ей хорошо, не больно, ни холодно, ни голодно. И когда-нибудь мы встретимся с нею. И мы будем каждый вечер молиться Боженьке за маму. И мама будет на небе молиться за нас.

- Мама не на небе, она в коллекторе лежит, ты же сам говорил. И ты ее в землю хочешь закопать, а не на небо к Богу отправить.

- В коллекторе осталось тело мамино, а душа ее уже у Бога. Она смотрит оттуда на нас и очень огорчается, что ты все грустишь и плачешь.

Пруднич сам поднял голову к потолку, как будто хотел там, на небе, увидеть Анастасию. У них было почти настоящее небо, нарисованное Настей. После Великого Боя, люди Муоса по какому-то всеобщему наитию потянулись к примитивной форме искусства - разрисовыванию потолков и стен своих жилищ и общественных помещений. В Центре заработала целая мастерская по производству красок, спрос на продукцию которой был несоразмерен с достатком жителей Муоса. Разрисовать изнутри свою конуру, пусть коряво и неумело, пусть трясущейся от голода рукой, было делом принципа уважающего себя республиканца. Это был еще один вызов беспросветной действительности; отчаянный плевок в душащий мрак подземелий. Творения большинства таких художников ужасали, или в лучшем случае смешили. Но Анастасия рисовала очень хорошо. Пруднич поначалу противился столь неразумной покупке: обменять почти полный мешок картошки на пять банок краски. Но, когда он увидел, в какую сказку Настя превратила их квартиру, сам застыдился своей скупости. Над входной дверью у них подымалось огромное красное солнце. Верх стен и потолок - голубое небо, кое-где с сиреневым отливом, с редкими кудрявыми облаками. Стены - это сказочный лес с избушками, серыми волками, чебурашками и прочими зверюшками, срисованными с иллюстраций из детских книжек, взятых в поселковой библиотечке.

Куда бы Пруднич не повернул голову, он везде натыкался глазами на что-то, что вопило о незримом присутствии Анастасии. Их просторная квартира в одну комнату была пропитана ее заботой, тягой к красоте и умением создать уют, такими редкими в их голодном, жестоком мире. Скупой интерьер из четырех топчанов, самодельного стеллажа под самый потолок, стола и четырех стульев она сумела превратить в продолжение нарисованной на стенах сказки: ножки мебели были обкручены проводами в разноцветной изоляции; спинки стульев и кроватей раскрашены веселыми цветами; тут и там свисала бахрома из распушенных ниток и отходов кожи. В этой яркой квартире, наполненной смехом, плачем и разговорами неугомонных детей, нельзя было быть несчастливым! И Пруднич, в который раз закусывая губу, тихо бесился от того, что просто вовремя не заметил десятилетий счастья, которые подарила ему эта женщина.

## 3.

Воспоминания волнами захватывали сознание администратора, вызывая жгучую тоскливую истому в сердце. Вот он, молодой ходок-партизан в длинном кожаном плаще, солдатской каске, въезжает с другими ходоками на велодрезине на Площадь Независимости. Как и подобает ходоку, пренебрежительно хмуро общается с высокомерными и насмешливыми УЗ-3 и УЗ-4. Но на самом деле под его напускной угрюмостью скрывается натура жизнерадостного любопытного юноши. Его душа рвалась осмотреть все, что есть на самой роскошной станции Муоса. На время торгов они заселились в гостиницу. Наспех перекусив, он выходит изучать станцию и окрестности. У него всего два часа - об этом неприязненно ему сообщил администратор гостиницы, в случае неприбытия - тревога. Трижды обежав все лавки, конторки, осмотрев термитники квартир и муравейники многочисленных переходов, как минимум два раза получив пинка от постовых в переходах, ведущих на запретные объекты Центра, Владимир не спеша возвращался назад. Он везде был, но в гостиницу возвращаться не хотелось.

Он спрыгнул с платформы на рельсы, решив пройтись по туннелю до ближайшего заслона в сторону Института Культуры. И тут же услышал плач и увидел автора этого плача. Автор сидела на рельсе, уткнув голову в колена и обхватив ее руками. Владимир бы развернулся и пошел, чтобы не мешать человеку. Но не смог из-за волос. Да, именно из волос. Он никогда не видел таких волос: у партизанок они обычно были обрезаны, немыты и не ухожены. А у этой девушки они были густыми, длинными. Они опускались до земли и прямо так и лежали на рельсах и шпалах. Он просто должен был увидеть лицо человечка, обладавшего таким чудом. Пусть бы она оказалась страшненькой, и он бы пошел восвояси… Владимир неуверенно произнес:

- Эй, ты-ы..

Плач прекратился, голова резко поднялась, и из-под водопада волос вынырнула симпатичная мордашка с заплаканными глазами и раскрасневшимся носиком. Мордашка, чмыхнув носом, совсем незлобно спросила:

- Тебе чего?

- Ну я это… иду тут… А ты тут плачешь…

- Да ты кто такой вообще?

- Я - Вол.

Вообще-то, Волом Владимира никто раньше не называл, да и потом называть никогда его так не будет. Это он прозвище себе сам такое придумал. У каждого ходока есть свое прозвище и Прудничу хотелось бы, чтобы его называли Волом. Но вслух он об этом никому не говорил - неуместно во вторую ходку, еще не разу не достав из ножен меча, себе прозвища навязывать. А вот перед этой почему-то вырвалось само-собой. Девчонка, моргнув глазами, ответила:

- Настя.

- Так плачешь чего?

Но вместо ответа ее головка снова брякнулась на колени и зарыдала. Владимир присел на корточки перед новой знакомой. Уходить он просто так, не дознавшись всего, не собирался. На ее комбинезоне он рассмотрел цифру 6. Уровень значимости девушки его, конечно, не интересовал. Также как и девушку не интересовало партизанское происхождение незнакомца. Вытирая сопли и периодически чмыхая носом, Анастасия рассказала ходоку, что мать у нее - УЗ-3, врач. Она тоже хотела стать врачом и три года подряд сдавала какие-то тесты в Университет. Но каждый раз ей не хватало каких-то пару баллов. После первой неудачи ее разжаловали в УЗ-6 и она вынуждена была уйти из квартиры матери в другую квартиру. Благо, устроилась санитаркой в госпиталь. Сегодня у нее был последний шанс, больше пересдавать ей не дадут.

Владимир слушал в пол-уха, не отрывая глаз от лица девушки. Ему ужасно хотелось потрогать ее волосы, но позволить себе этого, он, конечно, не мог. Он, решив успокоить Настю, сказал первое, что пришло в голову:

- Ну 6-ой уровень тоже не плохо… У меня вот вообще никакого нету - и ничего… Вот… Даже девятого…

- Дурачок. Девятый только у мутантов в верхних помещениях.

Девушка чуть улыбнулась. А может быть Владимиру это показалось. И они разговорились. Рассказчик Владимир был не ахти какой, да и похвалиться ему было особо нечем. Поэтому он рассказывал про то, что знал от других: про змеев, лесников, шатунов и прочие страхи Автозоводской линии. Анастасия слушала его, раскрыв рот. До нее, конечно, доходили кое-какие слухи про этих кошмарных существ. Но рассказывали это ее же ровесники, которые толком сами ничего не знали. Но теперь ей рассказывал это чуть ли не очевидец! И Владимир постепенно, но неуклонно, вырастал в ее глазах. Через два часа для пятнадцатилетней Насти семнадцатилетний Владимир стал героем, невесть откуда свалившийся прямо к ней в этот туннель между Площадью Независимости и Институтом Культуры. Они не обращали внимания ни на время, ни на центровиков, проходивших мимо и косившихся на странную пару.

- Вот он!, - послышалось со стороны платформы. Владимир обернулся и увидел шедшую процессию. Визгливого администратора гостиницы, уже два часа назад заявившего местной службе безопасности о неявке из увольнительной партизана. Двух мордоворотов-центровиков в военных комбинезонах. И однорукого Митяя. Собственно, последнего Владимир боялся больше всех. Он, отходя, сказал Насте:

- Мне пора. Может быть еще встретимся?

Девушка испуганно переспросила:

- Ты уже уходишь?

- Я тебя найду. В госпиталь приду и найду.

- Извини, я забыла, как звать тебя?

- Во… Владимир. Владимир меня звать.

Для того, чтобы унизительная сцена его бичевания не происходила на глазах Насти, он сам подбежал к приближающейся процессии и, не обращая внимания на визги администратора, ловко увернувшись от хватки мордоворота и стараясь не смотреть в глаза Митяя, быстро пошел в направлении гостиницы.


В гостинице они пробыли еще два дня. Митяй лишил Владимира увольнительных. Ему оставалось только сидеть и восхищенно рассматривать запечатлевшийся в памяти образ необыкновенной девушки с великолепными волосами. Когда они уходили с обозом обратно в партизанские лагеря, Владимир обшаривал глазами платформы, ища Анастасию, но ее нигде не было.

Через две недели с новым обозом они пришли в Центр. Митяй отпустил Владимира в увольнительную, многозначительно продемонстрировав ему сжатый кулак здоровой руки. Владимир бежал в госпиталь. Подловив какого чернорабочего с семеркой на куртке, он стал расспрашивать про санитарку Анастасию. Тот хотел от него убежать, когда это не удалось, пытался увильнуть от ответа, но, видя настойчивость Владимира, злорадно заявил:

- Да наверху твоя девка. Сразу как с тобой пообщалась, ей за предательство и связь с иностранными агентами присвоили почетный девятый уровень и отправили картошечку полоть.

Он проклинал тот день, когда спрыгнул в этот злосчастный туннель. Владимир, не обращая внимание на оскал чернорабочего, поплелся в гостиницу. Нет, прекращение еще не начавшегося общения с центровичкой его бы сильно не расстроило. Но до конца жизни знать, что из-за своего сумасбродства он фактически убил мучительной смертью не в чем не повинную девушку… С этим он просто не сможет жить. Он побежал и, ворвавшись в гостиницу с юношеской горячностью бросился к Митяю, сумбурно рассказал ему обо всем и потребовал немедленного спасения Анастасию. Митяй хладнокровно ответил:

- Даже и не думай об этом! Все! До ухода из Центра никаких увольнений. А вернемся на Тракторный, подумаем, стоит ли тебе вообще ходоком быть.

В этот день у Владимира закончилась юность. Его мысли в бешеной скачке носились по кругу, раздирая душу на куски и изматывая ее от осознания своего бессилия. Он не хотел бы об этом думать, но сознание само дорисовывало ужас пребывания хрупкого прекрасного создания в логове мутантов. Он не мог этого допустить, этого просто не должно было быть.

Они снова возвращались в лагеря. Прошли Нейтральную. Помогли нейтралам закатить на место бронедрезину. Решение родилось спонтанно. Владимир кинулся обратно, к бронедрезине. Протиснулся в узкую щель между броней и стеной туннеля.

Догадавшись, в чем дело, Митяй бросился за ним, пытаясь схватить за руку. Нейтрал с бронедрезины удивленно спросил:

- Малой, ты чего?

- Я хочу стать нейтралом.

Митяй, несвойственным ему почти ласковым голосом, как будто больному, говорил:

- Владимир! Вернись. Еще не поздно. Давай пойдем домой и все забудем. Не горячись.

- Нет, Митяй. Я все решил. Я остаюсь с нейтралами. Прости.

- Ты понимаешь, что это - дезертирство. Возврата обратно не будет.

Нейтрал с бронедрезины примирительно поддержал Митяя:

- Пацан, ты слушай, что командир твой говорит. У нас, знаешь ли, ничего хорошего нет. Лучше иди домой.

Владимир поднял голову. Митяй, изловчившись, схватил его за руку и сильно потянул назад. Пруднич, понимая, что с Митяем ему не тягаться, крикнул нейтралам:

- Я хочу быть нейтралом!

Сверху без воодушевления спросили:

- Ты уверен?

- Да!, - еще громче крикнул Владимир.

Не хотя, нейтрал обратился к командиру Ходоков:

- Извини, Митяй. Сам Конвенцию знаешь: каждый желающий стать нейтралом имеет право им быть. С этим ничего не поделаешь. Пацан сделал свой выбор.

Митяй отпустил хватку и, ничего больше не говоря и не оборачиваясь, пошел к велодрезинам.


Владимир стоял в главном доте Нейтральной - апартаментах атамана Головы. Он рассказал ему историю своей встречи с Анастасией и то, как стал невольным виновником ее казни. Голова не особо вслушивался в рассказ молодого партизана и совсем не проникся его идеями. Он вяло спросил:

- Ну и что ты хочешь?

- Помогите ее освободить и забрать сюда!

- Ты дебил или прикидываешься? Из-за какой-то бабы, пусть молодой и смазливой, я должен нарушить Конвенцию и объявить войну Центру? У меня что, врагов не хватает? Вот только центровиков в их число приписать осталось для полного счастья! Чтобы Нейтральную раскатали; а меня, да и тебя-дурня, из-за этой целки твоей к мутантам отправили! Охеренная перспектива!

Волна отчаяния вмиг вскипятила кровь и без того находившегося на пределе Пруднича. Он, стиснув кулаки, в два шага подошел к массивному люку дота:

- Я сам пойду!

- А вот это - правильно. Подожди-ка.

- Что - правильно? - остановившись, спросил Владимир.

- То-то и правильно, что ты еще - не Нейтрал. В нейтралы мы тебя еще не посвятили и ты можешь делать все, что хочешь. Это нейтрал, по Конвенции, не может нападать на ее членов. А ты пока что рискуешь только собой. Сдохнешь, так сдохнешь. А приведешь центровичку свою - милости просим: обоих тогда в Нейтралы и посвятим.

Пруднич молчал, не понимая к чему клонит атаман.

- Мне: что твои браты-партизаны, что центровики, что американцы - все по боку. Вот поэтому я тебе могу, как бы невзначай, помочь в твоем деле. Например, продать в кредит, в счет будущих твоих заслуг, кое-какую амуницию; подсказать кое-какие входы-выходы. И, кстати, на Нейтральной сейчас два мужичка ждут посвящения в нейтралы. Они такие же вольные птицы, как ты. Пойдут с собой - их дело - не-нейтралов удерживать не имею никакого права.

## 4.

Владимира подташнивало - радиация пробивалась через марлевые фильтры и прорезиненную ткань. На поверхности он был в первый раз. От бесконечной бездны неба кружилась голова. Было жарко. Они прошли два квартала. Вернее проползли по руинам. С Нейтральной на поверхность с ним вышли двое: центровик-повстанец с Института Культуры - Николай Окуневич. Экс-центровик предпочитал, чтобы его называли только по фамилии. После подавления революции, он в течении нескольких лет блуждал по переходам, чудом остался жив, и, насытившись голодной свободой, пришел на Нейтральную. Вторым был беглый раб с Америки по имени или кличке Бони. Первый ненавидел государственный строй Центра, второй - рабство. То есть никаких предрассудков насчет нападения на центровиков они не испытывали. Но с Владимиром они пошли неохотно. Просто атаман "порекомендовал" им помочь пацану таким тоном, что отказать они просто не могли.

Они карабкались по руинам домов. Проще было идти по улицам, превратившимся в лесные заросли. Но Атаман, не раз предпринимавший такие вылазки, не рекомендовал это делать. Человек в лесу был беззащитен перед кишевшими там тварями. Поэтому безопаснее было пробираться по руинам, подальше от деревьев и высоких кустарников. Но даже на расстоянии чувствовалась чудовищная враждебность серо-зеленой, коричнево-зеленой растительности и населявших ее тварей. Дважды им надо было пересекать улицы. Они искали прогалины в зарослях, карабкаясь сотни метров вдоль улицы по относительно безопасным руинам. При проходе по одной из таких прогалин, из леса молниеносно выбежал ящер. Чудище метровой длины вяло раскрыло пасть, но к людям приближаться не стало. Владимир подумал, что будь он один, монстр вел бы себя более смело.

Они шли к "Динамо" - стадиону, превращенному центровиками в плодородную плантацию, защищенную со всех сторон брустверами обваливающихся трибун. К самому стадиону под землей центровики прокопали подземный ход.

Они шли почти наугад. Голова рассудил, что центровики не такие дураки, чтобы разбрасываться рабами. Хрупкую девчонку они вряд ли направят на открытую плантацию. На такие направляли обычно мутантов и более крепких репрессированных центровиков. Чтобы они могли при случае сами защититься он набегов врагов и хищников. Поэтому, скорее всего, "соплячку" надо искать в амфитеатре "Динамо". Владимиру оставалось надеяться, что атаман не ошибся.

К стадиону они решили пробираться со стороны квартала по улице Ленина. В других местах вокруг стадиона вздымался высокий лес и только здесь было относительно чистое пространство, до самого вала амфитеатра. Появления людей охранявшие амфитеатр УЗ-8 боялись меньше всего, а поэтому именно этот участок стены практически не охранялся - дозорных на нем не было. Дозорные стояли там, где могли появиться хищники - со стороны леса.

Владимир и его спутники подбежали к стене стадиона и по полуразрушенной кладке стали карабкаться вверх. Забравшись на гребень, Владимир посмотрел внутрь. Он увидел огромное поле, расчерченное ровными лоскутами. Было время прополки. Четыре десятка рабов УЗ-9, скованные цепями друг с другом, выстроившись в шеренгу, шли с тяпками вдоль зеленых картофельных рядов. За ними вяло топтался только один надсмотршик УЗ-8, на стенах - трое постовых. Под гермолюком выведенного на средину поля подземного хода прячется от ненужных доз радиации еще с пятьшесть надсмотрищиков. Они появятся по первому сигналу тревоги.

Пока что им везло. Втроем они юркнули на трибуны и быстрым шагом стали спускаться вниз - прямо к группе рабов. Надсмотрщик увидел их приближение и поднял арбалет.

Центровик Окуневич с нарочитой грубостью произнес:

- Эй, ты на кого арбалет подымаешь, недоделок. Не видишь - инспектора идут.

В тяжелых мозгах мутанта вяло двинулся мыслительный процесс. Что-то ему подсказывало бессмысленность сообщения о появлении здесь трех инспекторов. Но недавно начертанная четверка на груди говорившего, шедшего в сопровождении двух "пятерок", заставили его неохотно опустить арбалет.

Караульные, которые стояли на стенах, насторожились. Они все с удивлением рассматривали непонятно откуда появившуюся тройку центровиков.

Они медленно подходили к надсмотрщику. Неестественно маленькую голову широкоплечего, горбатого мутанта, скрывала защитная маска, крупные затемненные очки и ватиновые фильтры. Но по тому, как он переминался с ноги на ногу, сильно сжимал в своей руке арбалет, можно было догадаться: еще чуть-чуть и нервы мутанта не выдержат. Надменным, но спокойным тоном Окуневич излагал заранее придуманную легенду:

- Я - инспектор сил безопасности. По полученной информации среди этой группы УЗ-9 есть девушка-ленточница. Мы должны проверить всех УЗ-9, найти ее и доставить в лабораторию для исследований.

До этого молчавший мутант недовольно прогундосил:

- Фо фтаршим рефайте.- и направился в сторону люка.

Окуневич выстрелил в мутанта, стрела вошла ему в затылок, убив насмерть. Тут же закричали надсмотрщики, стоявшие на брустверах. Они уже бежали, спускаясь к полю.

Владимир крикнул растянувшимся по полю УЗ-9:

- Настя!

Никто не отозвался.

- Анастасия.

Одна фигурка на самом краю поля, обтянутая грязным комбинезоном, опираясь на тяпку разогнулась. Владимир подбежал к ней.

- Меня когда-то звали Настей. Теперь я - Шавка. Такое имя дал мне господин Дракон.

Владимир не узнавал этого сиплого слабого голоса. Он подбежал к девушке и на секунду приподнял ее очки. Глаза узнал: серые, немножко раскосые. Только теперь их обрамляли синюшные кровоподтеки.

Девушка была прикована к общей цепи. Она стояла крайней в ряду. Наверное надсмотрщики меньше всего опасались ее побега.

- Как снять цепь?

- Ключи у господина Дракона.

Охранники уже сбегали с трибун на поле. Скоро они будут на расстоянии прицельного выстрела из арбалета; или еще хуже - смогут вызвать тех, кто сидит за люком.

Бони дернул Владимира за плечо:

- Давай, партизан. Стреляй, у вас это лучше получается.

Владимир кивнул. Он снял с плеча свой арбалет и стал целиться. В середину отверстия трубки-прицела он словил жирную цифру восемь на комбинезоне приближающегося надсмотрщика. Плавный спуск. Стрела вошла как раз в середину верхнего круга восьмерки.

Окуневич выстрелил во второго надсмотрщика. Промах. Владимир быстро перезарядил арбалет. Прямо над головой пролетела стрела. Мутант целился именно в него.

Прицеливание и спуск. Не так удачно. Попал в плечо. Мутант схватился рукой за торчащую стрелу, одновременно пятясь назад. С другой стороны уже целился третий надсмотрщик.

- На землю! - крикнул Владимир всем, но переживал он только о Насте.

Рабы упали на землю среди картофельных рядов, громко брязнув цепями. Окуневич и Бони сделали по выстрелу. Они были плохими стрелками, в отличии от целившегося в них надсмотрщика. Бони согнулся от впившейся ему в бок арбалетной стрелы. Владимир снова выстрелил и второй надсмотрщик, глухо ухнув, упал на землю.

Раненый в плечо мутант понял, что перестрелку со снайпером ему не выиграть. Он побежал к люку, одновременно крича и зовя на помощь засевшее там подкрепление. Окуневич бросился за ним. Владимир обратился, громко крича, к подымающимся с земли УЗ-9.

- Вы свободны. Мы - с Нейтральной. Идемте с нами. У нас мало времени, идемте.

Секундное молчание, а потом слабые голоса:

- Мы боимся…

- Мы не дойдем…

- Я слишком слаб…

- Я и так скоро умру…

- Лучше умереть здесь…

В отчаянии Владимир сделал то, о чем в дальнейшем и он и Анастасия старались не вспоминать. Он подбежал к тощему рабу, который был прикован к Анастасии, схватил его левую руку, от которой шла цепь к правой руке Насти, и гробовым голосом спросил:

- Ты идешь с нами?

Тощий медленно покачал головой.

Владимир в секунду выхватил из ножен меч и, размахнувшись, отрубил рабу большой палец у самого основания. Рывком дернул кольцо цепи, и она с глухим хрустом соскочила с руки раба.

Анастасия вскрикнула:

- Нет.

Не обращая внимание на ее протест, а также на вопли и проклятия раненного, он схватил за цепь у самой руки Анастасии и потащил ее за собой.

- Уходим.

Окуневич убил убегавшего надсмотрщика и уже возвращался назад. Но сидевшие за люком услышали призывы о помощи. Пять надсмотрщиков выбежали на поверхность. Окуневич схватил ослабевшую девушку за другую руку и они втроем побежали в сторону трибуны, с которой спустились на поле. Бони отставал.

Преследователи сразу же разрядили свои арбалеты. Но на бегу им не удалось хорошо прицелиться - не одна стрела не попала в убегавших. Когда они забегали на трибуну, Пруднич оглянулся. Надсмотрщики бежали только с мечами и дубинами, арбалеты они побросали, надеясь вскоре достигнуть беглецов.

Бони почти перешел на шаг. В середине подъема трибун Окуневич остановился и крикнул:

- Бони. Отстреливайся. Потом догонишь нас.

Окуневич знал, что "потом" для Бони не будет. Об этом догадывался и Бони. Он остановился, сам себе кивнул, и устало сел на растрескавшееся от времени сидение. Медленно вскинул к плечу арбалет и прицелился в надсмотрщиков.

Когда они достигли вершины трибун, Владимир еще раз посмотрел вниз. Двое надсмотрщиков обегали Бони с разных сторон. Трое возвратились на поле за брошенными арбалетами. Дальше на поле стоял двухголовый мутант, наблюдавший происходящее. Больше Бони он никогда не видел, но он задержал центровиков и дал им шанс спастись.

## 5.

Они пришли на Нейтральную. Через неделю из Центра пришли военные и следователь. Они убедились, что Бони, Окуневич и Пруднич не числились нейтралами на момент нападения. Формально нарушения Конвенции не было и они ушли. Правда старший военный злобно сказал усмехающемуся Голове, что доложит Ученому Совету о необходимости пересмотра Конвенции. Но дальше пустых угроз дело не пошло.

Владимир и Анастасия поселились в одном из пустующих дотов. Две недели в верхних помещениях Центра подорвали ее здоровье и враз размазали в ничто ее детские мечты и мысли. Симпатичную длинноволосую девушку присмотрели себе начальники надсмотрщиков УЗ-8 - сиамские близнецы, считавшие себя одной личностью и называвшиеся Драконом. Ей предложили стать постоянной любовницей. За это обещали освободить от вылазок наверх. Когда Настя отказалась, ее избили и изнасиловали, заставили отзываться на унизительную кличку "Шавка" и изгнали к другим УЗ-9.

УЗ-9, брошенные на самое дно социальной лестницы Центра, быстро скатывались к дикости. Обычным делом в их общинах были жестокость и убийства, полигамия и извращения. Слабенькую и миловидную Анастасию ждала страшная участь. Но за нее заступился один УЗ-9. Это был казненный ученый-медик, отказавшийся участвовать в экспериментах по выведению морлоков. Его так и называли - Профессор. Он лечил соплеменников, насколько это было возможно при почти полном отсутствии лекарств и медицинских инструментов. И за это его уважали. Нарушить запрет Профессора трогать девушку не решался никто из УЗ-9. Профессор ничего от нее не требовал взамен, хотя спали они рядом. И что им двигало, для Насти так и осталось загадкой. Именно он стоял на поле в цепи рядом с Настей и именно ему Владимир отрубил палец.


Сидя, обнявшись, в своем тесном доте, они решили больше никогда не вспоминать того, что произошло с момента их встречи до момента их прихода на Нейтральную. И они никогда об этом больше не говорили, и почти никогда не думали.

Нейтральная не стала для Владимира родным домом. Злобные и постоянно конфликтующие между собой жители станции-форта, становившиеся одним народом только на время нападений, были очень не похожи на шумных и дружных партизан. Особенно тяжело было Владимиру наблюдать постоянно проходившие мимо родные партизанские обозы. Он бы хотел их вообще не видеть, но это было невозможно: каждый нейтрал должен был заступать в дозоры возле бронедрезины и у ворот в Большой Проход. В первый раз в таком дозоре, встретив своих ходоков, он спрыгнул с дрезины и выбежал к ним на встречу, радостно приветствуя друзей. Митяй от него отвернулся. Никто из ходоков не протянул ему руки, как будто не видели и не слышали Владимира. Для них он был дезертиром.


Надвигались ленточники. Настя была беременна и их кокон хрупкого счастья обволакивала черная давящая угроза, запах которой он чувствовал почти физически.

Потом через Нейтральную прошел странный обоз, в сопровождении людей, назвавшихся москвичами. А еще через несколько месяцев на станцию пришел монах, назвавшийся Посланным. Кто был этот человек и был ли он человеком вообще, осталось загадкой. Но его дар говорить простыми словами о великих вещах, оправдывали данное ему имя. Пруднич, как сейчас помнит себя и Настю, стоящих на одном колене и в едином порыве со всеми жителями Нейтральной приветствующих Посланного.

Он вспомнил Настю, когда пряча слезы, сидя у него на коленях и держа на руках месячного Костика, шептала ему неизвестно где услышанные ею заговоры от смерти. Она провожала его на Последний Бой.

Он помнит гараж и строй, в котором стояли почти все мужчины Муоса, чувствуя себя непобедимой силой, монолитом, о который непременно разобьется нашествие людей-червей. Потом был Последний Бой, который позже назвали Великим Боем. Сознание Владимира, заботясь о его психическом здоровье, прикрыло туманной вуалью память о длившемся сутки кровавом кошмаре. Также смутно он помнит лицо усталого Мясника, быстро и неаккуратно зашивающего ему кровоточащие обрубки руки и ноги, матерясь в ответ на его просьбы уколоть опий.

Потом возвращение к Насте. Он быстро научился ходить на протезе. Быстро утратил чувство неполноценности из-за увечья, потому что оказался одним из немногих выживших и одним из многих калек.

Потом Нейтральная вошла в Республику. По призыву Республики он, Анастасия и Окуневич, собрав небольшую группу добровольцев, заселили освобожденное от ленточников поселение Мегабанк, администратором которого был назначен Пруднич. Жизнь у них была не сытая, но относительно спокойная. И оглядываясь назад, Пруднич понял, что жили они в общем-то счастливо, честно трудясь и рожая детей.


Пруднич был не только руководителем поселка. Он также являлся единственным священником их поселения. Пройдя двухнедельный курс в монастыре, он получил право на ведение церковных служб и таинств. Мегабанковцы выходили на молитву и принимали причастие от Пруднича, на время становившегося отцом Владимиром, но исповедоваться к нему не шел никто. Потому что он был для них "в доску" своим, да и без исповеди знал недостатки каждого из них.

Когда все взрослые посельчане уходили наверх, Пруднич становился учителем и воспитателем. Девятеро ребят разных возрастов собирались в холле, чтобы получить от Пруднича те немногое знания, которые он получил за три года учебы в Партизанской школе. К этому скромному багажу Пруднич старался кое-что добавить в ходе самообучения, самостоятельно читая и истолковывая на свой лад малопонятные для него учебники.

Пруднич не был талантливым учителем, и его ученики не проявляли особых рвений к овладению новыми знаниями. За исключением одной ученицы - его собственной дочери Веры. Она, открыв рот, сидела на всех уроках, внимательно слушала своего отца, аккуратно выводила на обратной стороне серых банковских бланков буквы и цифры. Вера цыкала на других учеников, которые шумели и отвлекались на уроках. И даже один раз подралась с Колькой, который передразнивал ее отца. Она зачитала до дыр все учебники в их скудной библиотеке; выкачала из отца все его знания и заваливала его кучей вопросов, на которые он просто не знал ответов. В своих мечтах Пруднич видел Веру студенткой Университета; а потом - великой ученой в одной из уютных лабораторий Центра, создающей средства для спасения Моуса.

Вера обожала рассказы отца про Поверхность. Вот на эту тему бывшему партизанскому ходоку было, что рассказать. Он рассказывал ей про огромные строения, удивительные растения, кошмарные животные и про прекрасное, высокое, голубое небо. И Вера готова была его слушать бесконечно. Однако сейчас она думала только про маму. Ей казалось, что маму на небо насильно тащит за руку Бог, а за ноги ее пытаются укусить те кошмарные чудовища, о которых рассказывал ей отец.

В этот момент дверь их квартиры открылась, вбежала запыхавшаяся дозорная Нина - вдова из соседней квартиры. Взрослых мужчин в поселке было всего восьмеро, поэтому дозор к единственному входу в Мегабанк перекрывали и женщинами. Да и никакой опасности пребывание в таком дозоре не несло: через массивные двери в холл все равно никто проникнуть не мог. Вера не любила Нину за то, что она не раз недвусмысленно набивалась в число жен администратора. А Нина взволнованно протараторила:

- Аркадьевич, там это. Следователь из Центра.

Несмотря ни на что, слово "следователь" даже видавшего виды Пруднича заставило вздрогнуть. Об этих сверхлюдях ходили легенды. Их боялись и уважали. Они были наделены огромными полномочиями и обладали почти сказочными способностями. Они были лишены страха и равнодушны к голоду и боли.

Пруднич неуклюже встал, и суетливо, опираясь на палку и заваливаясь на корявый протез, покульгал к двери. Ему на миг показалось, что следователь каким-то чудом может вернуть ему его жену. Вере передалось настроение отца, и она тоже поднялась с кушетки. Следователь совсем не был страшен, как это рисовали старшие ребята в своих рассказах. Среднего роста, худой человек, с суровым, словно вылитым из стали, неподвижным лицом. На вид - лет сорок пять. Темно русый, с сединой на висках. Одет просто, как обычный житель обычной станции: серая укороченная матерчатая куртка, серые широкие брюки, затянутые на лодыжках. Вот только сапоги были необычные - высокие из прорезининой материи - они позволяли передвигаться беззвучно. За спиной - ножны с двумя короткими мечами и рюкзак. Об этих рюкзаках тоже ходили легенды. Говорили, что там лежат сложные, почти волшебные приборы и инструменты, при помощи которых следователи узнают Истину.

Следователь, не поздоровавшись, спокойным властным тоном обратился к Прудничу:

- Идем к месту происшествия. Подробности сообщите там.

Следователь развернулся и вышел, не заботясь о том, успевает ли за ним инвалид.


Следователь осматривал труп и местность возле убитой не больше часа. Два спецназовца, сопровождавших следователя, Пруднич и другие жители Мегабанка стояли вдалеке. Им было видно мерцание фонарика следователя, который то нагибался, то подымался, что-то изучая и осматривая. Следователь ничего не писал. Всю информацию следователи складировали исключительно в своей памяти. Потом он подошел к сопровождавшим и сообщил:

- Осмотр закончен, можете хоронить.

Кто-то из Мегабанковцев спросил:

- Что там?

Следователь невозмутимо ответил:

- До приведения приговора в исполнение вся информация по происшествию - тайна следствия. Мы уходим.

Пруднич растерянно спросил:

- Как уходите? Куда?

- Приводить приговор в исполнение. Вы остаетесь здесь. Из селения никто не выходит до моего разрешения.

- А если вы не вернетесь?

- Это маловероятно. Но и в этом случае вы не выходите из поселка до прихода другого следователя, который будет выслан, если я не представлю рапорт в течении недели.

Командор поселка Окуневич, который отвечал за оборону селения и был негласным заместителем Пруднича, неуверенно спросил:

- Но вас только трое. Мы можем пойти с вами?

Следователь приглушенно ответил вопросом на вопрос:

- Кто-то не понял, что я сказал?

- Мы сделаем так, как вы скажете, следователь, - вмешался Пруднич, - только найдите тех, кто это сделал.

Следователь едва заметно кивнул, развернулся и, не попрощавшись, ушел вместе со спецназовцами.


На следующий день, после похорон, все собрались в холле, бывшем одновременно столовой и залом совещаний, гостиной и гостиницей для гостей, церковью, учебным классом и библиотекой. Теперь это было местом поминок. На столах вареная картошка в кожуре, вяленые слизни да бутыли с брагой - нехитрая пажить Мегабанковцев. Стандартные слова, тихий разговор. Вера сидела на лавке, на своем месте - там, где она всегда сидела во время праздников. Только вот мамы не было. Вера не притронулась к еде. Она косилась на пустое место на лавке, между ею и отцом - там раньше всегда сидела мама. Иногда Вера бросала злобные взгляды на тетю Нину. Молодая вдова, которая и при жизни не могла пройти мимо ее отца, вырядилась на поминки, как на праздник, распустила волосы. Она через чур назойливо успокаивала ее отца, то и дело ложа руки ему на плечи и с неестественным сочувствием пыталась "приголубить" детей администратора поселка. А старый Пруднич ничего вокруг не замечал. Он выпивал подливаемую ему Ниной брагу и замирал, уставившись на нетронутый стакан с лежащими рядом картофелинами - для его жены.

Мегабанковцы подпили, и теперь гул голосов стал громче. Кто-то вспоминал эпизоды из жизни жены администратора, а кто-то разговаривал уже на совсем посторонние темы. Дети начали шалить. Костя подсел к Лизе, они беседовали о чем-то серьезном, хотя вряд ли о его погибшей матери. И если бы не угрюмый администратор, да его мрачная дочь, все походило бы на обычный совместный вечер жителей поселка.

Вдруг дозорный сказал одно лишь слово, которое вмиг погрузило холл в тишину:

- Следователь.

Кто-то повставал со своих мест, Пруднич поднял голову.

Следователь вошел в сопровождении тех же спецназовцев. Остановившись, он, как всегда не здороваясь, монотонным канцелярским голосом сообщил:

- Именем Республики! Оглашается приведенный в исполнение приговор. Вчера мною получено сообщение о гибели гражданки Республики, жительницы поселения Мегабанк Анастасии Пруднич. В сопровождении двух солдат особого отряда Республики мною осуществлено выбытие на место происшествия. При осмотре были установлены явные следы ритуального убийства, указывающего на причастность к нему членов секты так называемых чистильщиков. Признаки этого: крестообразное нанесение пяти ударов ножом: в шею, пах, обе груди и в солнечное сплетение убитой и оставление ритуального ножа в ране в области живота. Осмотром трупа установлено, что раны - прижизненны, и причинили потерпевшей тяжелые предсмертные страдания. На месте обнаружены средства связывания и кляп, а также следы обуви. В соответствии с параграфом 19 мною организован поиск сектантов. Средства и методы поиска составляют государственную тайну, оглашению не подлежат и будут мною изложены в письменном рапорте руководству Республики. В действиях преступников содержится состав преступления, предусмотренного пунктом 12 параграфа 447 - ритуальное убийство с особой жестокостью. В связи особой опасностью преступников, а также в виду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом 237 я заочно вынес в отношении них смертный приговор, исполнение которого принял на себя лично и поручил двум сопровождавшим меня солдатам особого отряда. В течении 16 часов нами была обнаружена группа сектантов в количестве шести человек. В ходе скрытого наблюдения была установлена их причастность к убийству гражданки Пруднич, так как детали преступления они обсуждали между собой. Приговор до оглашения был приведен в исполнение. Приговоренные оказали сопротивление, что лишило их права на выбор способа казни. При осмотре казненных установлены дополнительные доказательства их причастности к убийству: наличие ритуальных ножей, совпадение следов обуви с обнаруженными на месте происшествия, обнаруженные при посмертном обыске вещи убитой. В соответствии с параграфом 239, требующем при наличии возможности предоставлять в распоряжение родственникам убитых головы казненных, мною осуществлено расчленение трупов…

Один из спецназовцев бросил к ногам Мегабанковцев завязанный мешок, по контурам которого было видно, что в нем лежат круглые предметы. Мешковина пропиталась кровью. Несколько женщин и детей, оказавшихся ближе других к казненным, отшатнулись от чудовищного трофея. А следователь бесстрастно продолжал:

- В соответствии с параграфом 184 вам, потерпевший, предоставляются на опознание вещи убитой.

Следователь, переступив мешок с головами, подошел к столу, небрежно стряхнул разбросанные на нем картофельные лупины и на освободившееся место высыпал из пакета деревянный крестик на бечевке и латунное обручальное кольцо.

- Это ее вещи?

Пруднич рассеянно ответил:

- Ее, кажется… Да, конечно, это вещи моей Насти - я узнаю их.

- Вещи убитой остаются вам. В соответствии с параграфом 254 вы имеете право на реквизицию имущества казненных: одежду, обувь, аксессуары, ручная кладь. Солдаты объяснят, где найти трупы…

- Не нужны нам их вещи.

- Отказ принят. С настоящего момента ограничение на выход из вашего поселка снимается. Однако, обязан предупредить, что чистильщики могут придти снова. Возможно, в их маниакальные планы входит полное уничтожение Вашего поселка. В своем рапорте я изложу о необходимости проведения операции по их уничтожению в этой части Муоса, но когда власти Муоса примут такое решение и примут ли его вообще - я не знаю. Настоятельно рекомендую покинуть эту территорию до уничтожение клана чистильщиков. До ухода из поселка принимайте исключительные меры предосторожности. Все. Оглашение приговора окончено. Именем Республики.

Следователь и его два спутника повернулись и пошли на выход из хранилища. Недоуменные посельчане молча смотрели им вслед.

## 6.

Владимир Пруднич кое-что слышал о чистильщиках - подобную информацию ему, как администратору, передавали из Центра. Чистильщики - так себя называли члены секты, родившейся сразу после Великого Боя. По слухам, основал ее офицер-Партизан, переживший эту кошмарную битву с ленточниками. Возможно, ужас этой схватки оставил неизгладимый след в его сознании. Бросившись в религию, посредством психопатичных умозаключений он пришел к выводу, что его миссия - уничтожить все население Муоса, после чего убить и себя. О том, что Последняя Мировая - это предсказанный Библией апокалипсис, - думали многие. Но основатель клана чистильщиков пошел дальше: он считал, что скрывающиеся в подземельях - грешат, противясь воле свыше, порешившей свести счеты с человечеством. И наступление рая на земле возможно только после смерти последнего живущего на ней. Как не странно, он нашел много единомышленников. Действительно, жизнь в Муосе многие считали адом. А лже-мессия предлагал такой простой и понятный способ спасения душ. Они назвали себя чистильщиками - от слов "чистилище" и "чистить". Каждый вступавший в клан давал клятву убивать жителей Муоса, не входящих в клан, вплоть до последнего человека; когда останутся только члены клана - умерщвлять и их; а когда останется последний чистильщик - он должен был умертвить себя. Когда у главного чистильщика спрашивали насчет Москвы и других убежищ, он заверял, что там тоже есть чистильщики, которые делают свое дело.

Кровавый пророк увлек за собой в неметрошные переходы десятки фанатиков. Они выжигали клеймом кресты у себя на лбу - знак принадлежности к клану. Их жертвы умирали в мучениях - каждого ударяли ножом пять раз. Исступленные сектанты прыгали и выкрикивали заклинания, а когда пленник умирал, умилено радовались его агонии. Захваченным в плен чистильщики обычно предлагали вступить в свои ряды. Для этого надо было лишь выжечь крест у себе на лбу и совершить ритуальное убийство хотя бы одного необращенного. Видя мучения других, многие захваченные пленники соглашались. А после клеймения и участия в ритуальном убийстве у них уже не было пути назад. Со временем они пьянели от крови и сами становились фанатиками. Клан чистильщиков рос и со временем стал угрозой, сравнимой с угрозой ленточников.

Когда-то Пруднич сообщения о чистильщиках от инспекторов слушал в пол-уха. Ему не думалось, что сумасшедшие кровожадные сектанты появятся где-то рядом и, тем более, что в их руки может попасть кто-то близкий.

Пруднич на собрании поселка предложил оставить Мегабанк и уходить в Центр. Там они убедят власти быстрее уничтожить клан чистильщиком, а потом снова вернутся в Мегабанк. Но посельчане не приняли его идеи:

- И что дальше? Кем мы там будем?

- Даром кормить нас никто не будет, отправят на необжитые места и подохнем там с голодухи или от мутантов.

- Да и картошку убирать через месяц уже.

- А тут у нас крепость - такую другую пойди-сыщи в Муосе.

Пруднич хмуро смотрел на своих земляков.

- Ладно. Будь по вашему. Согласен, что напасть на нас могут только вне Мегабанка. Поэтому с сегодняшнего дня разрешаю выходить из Мегабанка только группами и с оружием. От всех требую предельной осторожности. При малейшей опасности бежать к Мегабанку. Понятно?


Через неделю Пруднич лично пошел в Центр с просьбой найти и уничтожить клан чистильщиков. Он уже не ходил так далеко больше года - на протезе с костылями три километра по переходам нужно было идти сутки. Весь разбитый после дороги, он стоял в кабинете перед заваленным бумагами столом инспектора сектора "Юго-Запад", в который входил и поселок Мегабанк. Пруднич, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, умолял чиновника:

- Я прошу вас послать военных и найти клан. Да поймите же вы, в моем поселке 32 жильца, из них мужиков - восемь человек, включая меня (он поднял культю и стукнул ножным протезом по полу. Чиновник даже не поднял голову, с показной отрешенности изучая какой-то документ на столе). У нашего поселения мощные стены и дверь, но на нас могут напасть в переходах или даже на поверхности, откуда мы не сможем добежать до своего убежища…

- Я в который раз объясняю: всем поселением приходите сюда, получите статус беженцев, мы вас заселим на какое-нибудь вымерш…, вернее нежилое поселение и живите себе на здоровье. Кстати, Восток и Борисовский Тракт после ленточников так и не заселены. Мы готовим группы переселенцев туда. Ну, конечно, жизнь там поначалу не сладкая будет: где-то и потрудиться надо и ленточников недобитых по неметрошным переходам погонять. Но кому сейчас легко?

- Вы не зря оговорились: ни на что, кроме вымершего поселения или анклава в урочище ленточников нам рассчитывать не приходится. А Мегабанк - это хороший, удобный поселок. У нас плодородное поле на поверхности. Не забывайте, мы исправно платим налог и собираемся со временем даже расширить посадку картофеля.

При этих словах инспектор быстро заглянул в какую-то папку, и едва заметно кивнул. Редко какое поселение в последнее время отличалось такой аккуратностью. Ободренный этим, Пруднич заговорил быстрее:

- Ну хотя бы пересилите к нам с десяток крепких мужиков, и мы организуем оборону сами. Мы справимся - наше поле может прокормить еще с десяток человек… Да и невесты у нас есть.

Пруднич улыбнулся, надеясь, что инспектора эти слова как-то смягчат. Но эффект получился обратный.

- Ну вы и придумали? Невест и у нас - три четверти Муоса и половину из них с детьми. Вот таких можем к вам переселить. А мужчины нужны на линиях: для обороны, для самых важных работ. Да и где вы мужчину неженатого видели? У большинства по две, а то и по три жены, да детей куча. Это только вы у нас такой капризный, видите ли. Однолюба из себя строите, моральный дух подрываете. Короче так: я знаю, что погибла ваша жена. Поэтому ваша назойливость мною толкуется только, как желание свести личные счеты с чистильщиками, вопреки интересам Республики. Если вы будете продолжать в том же духе, я сообщу, куда следует.

Пруднич в сердцах махнул рукой и поковылял на выход. А инспектор, уже совсем разгорячившись, кричал вслед, перейдя на ты:

- А тебе, Пруднич, я даю два месяца, чтобы женился. Не то время, чтобы трауры по году блюсти. У меня самого две жены: обе старые и нелюбимые. Но я не ною. Республика сказала, что так надо, - значит так надо.

Закрывая дверь, Пруднич обернулся. Инспектор выкатился на инвалидном кресле из-за стола. У него не было обеих ног. Ноги бывшего центровика-военного, ставшего чиновником, остались лежать где-то в куче трупов в гараже Великого Боя.

## 7.

Прошло уже четыре месяца. Чистильщики нигде не появлялись и Мегабанк стал забывать о трагедии своего администратора. К тому же был собран небывалый урожай картофеля. Излишек продали, и на вырученные муони купили оружие, инструменты, витамины, овощи. Их поселок еще никогда не был таким процветающим. По этому случаю устроили праздник. Кульминацией была раздача муоней. Пруднич оставив часть муоней на общие нужды в тайничке своей квартиры, остальные решил разделить поровну на каждого жильца. Уже пять лет, как власти Республики ввели денежную систему, запретив натуральный обмен. Якобы это должно было способствовать развитию экономики. Но Пруднич считал, то это - всего лишь очередная попытка хотя бы сделать вид, что в Муосе становится все так, как было "ДО".

Но, не смотря не на что, раздача денег привела жильцов Мегабанка в неописуемый восторг. Пруднич впервые улыбнулся за последние несколько месяцев, глядя на счастливые лица посельчан, бережно берущих в свои руки маленькие разноцветные ассигнации, по-смешному их рассматривающих, общупывающих и даже обнюхивающих. Раньше практически все деньги, вырученные от продажи картофеля, тратились на покупку товаров на рынке - поэтому почти никто из Мегабанковцев их не держал в руках. Своим намерением раздать деньги он поделился только с Командором Окуневичем и тот во время последнего похода на Вокзал обошел весь рынок и все магазинчики, составив длинный прайс-лист. Теперь несколько мелко исписанных листков ходили по рукам посельчан. Мегабанковцы громко обсуждали предстоящие покупки, приценивались, важно цокая языками, решали что купить, тут же меняли свое решение, увидев какой-то более нужный товар в списке. Они допоздна смеялись, спорили, шумели. Они впервые могли купить чтото, что было не связано с устранением угрозы голода, болезни или нападения. И казалось, что дальше будет становиться все лучше и лучше.


Было поздно, но в поселке никто не спал. Все ждали группу, которая была послана в Центр с длинным списком заказов и стопкой муоней, собранных на их оплату. Свет в поселок был проведен, но освещение было только в холле. Вера то и дело подбегала и меняла лучину. Она иногда о чем-нибудь спрашивала засыпающего отца или подбегала к Надьке, чтобы по-деловитому, "как взрослая" поправить ей одеяльце. Она могла бы в холле порассматривать книжки из их поселковой библиотечки, но все они казались какими-то блеклыми на фоне тех невероятных учебников с Поверхности и про Поверхность, и фантастических сказок с картинками, которые заказал ей отец на их долю муоней. Вера уже представляла, как она выйдет в холл ни с какой-то там библиотечной, а со своей личной книгой, важно сядет за стол и начнет вслух читать. Другие дети тут же подбегут, будут слушать, просить почитать, обсуждать картинки. Она, конечно, даст им, может даже на общую полку в библиотечке поставит, но потом - когда начитается сама. Костик своей Лизке заказал подарок, но не признается - какой. Даже в общий список его не внес, а записал его на отдельной бумажке и передал Ленке-торговке. Ему тоже неймется, он то и дело подходит к двери и выглядывает в нее, надеясь, что Лизка тоже выглянет из двери напротив.

Вдруг в дверь хранилища постучали. Дозорная радостно закричала: "Возвращаются". Поселковцы и так уже выбегали из своих жилищ к входу в хранилище. Открыли массивную металлическую дверь. Ленка-торговка и четверо из торговой группы, предвкушая радость дарить другим радость весело заталкивали тележки с большими баулами. Старый Пруднич, пропустив выбегающих Веру и Константина, остался у входа, наблюдать со стороны картину продолжающегося праздника на их станции.

Глухие щелчки - кто-то нажал на спусковые крючки арбалетов. Старый Пруднич понял это, еще прежде чем упала Ленка-Торговка и закричали другие посельчане.

- Дверь! Дверь закрывайте!, - проорал Пруднич.

Но как раз на пороге стояла тележка и лежала Ленка с торчащими из спины стрелами. Пока выталкивали тележку и втаскивали Ленку, прозвучал еще один арбалетный залп. Двое Мегабанковцев свалились у двери и в тот же миг дюжина волосатых чистильщиков с выжженными крестами на лбах налегли плечами в почти закрывшуюся дверь. Пруднич закричал:

- Держите дверь! Вера, Костя назад!

Вера остолбенела, Костя схватил ее за руку и потащил в квартиру. Отец мечом в руке выходил из квартиры. Он быстро сказал Косте:

- Ты знаешь, что делать.

Он поковылял к двери в хранилище, неуклонно открывающейся внутрь холла.

Окуневич вырвал меч у убитой дозорной и сделал несколько резких выпадов в сторону чистильщиков, пытавшихся просунуться в щель. Один из них с рассеченным животом ввалился внутрь как раз у дверного косяка, забрав надежду замкнуть дверь. Стойки с оружием стояли в другом конце холла, добежать до них - несколько секунд. Но этих нескольких секунд у Мегабанковцев не было - если дверь распахнется, чистильщики ворвутся в холл. Мечи и арбалеты были у торговой группы, но все они были убиты и лежали на полу, придавив свое оружие. Пруднич подошел к расширяющейся щели. Он увидел, что чистильщиков за дверью толпилось больше, чем жильцов Мегабанка. Они с отрешенными лицами шли выполнить свою сумасшедшую миссию. Пруднич с ходу вогнал меч в шею самому здоровому из них. Но достать меч из трупа ему было не суждено. Сразу два вражеских клинка рубанули по его туловищу и он рухнул на пол. Гибель администратора сломила дух оборонявшихся. Они отпрянули от двери. В течении нескольких секунд их повалили на землю и вязали наводнившие холл чистильщики.

## 8.

Несколько лет назад отец подозвал еще совсем маленького Костю и показал ему на тайный лаз в их квартире. Это была вентиляционная шахта, расположенная за выступом стены. Жерло шахты находилось над полкой, на которой была сложена разная домашняя дребедень. Шахта была не широкой, но ребенок и даже подросток туда мог влезть. Шахта уходила на метра четыре вглубь стены, вернее, вглубь другого помещения хранилища, а потом изгибалась и отвесно шла вверх.

После убийства матери отец снова напомнил Косте об этой шахте и сказал:

- Если что случится, хватаешь Настю и Веру и туда. Ждете, пока не минует опасность.

- Какая опасность, папа?

- Какая-нибудь.

Как только Костя и Вера вбежали в квартиру, парень сразу бросился к Надиной кроватке, схватил ребенка на руки и подтолкнул Веру к полкам. Он показал Вере шахту и потребовал, чтоб она лезла в нее. Вера медлила и тогда, он ее больно схватил одной рукой за ногу и подсадил так, что девочка почти юркнула внутрь шахты. Костя попытался втолкнуть в шахту Надю. Но Надя начала вырываться и плакать. Она громко кричала, не оставляя никакого шанса спрятаться им всем. В это время чистильщики уже вязали поселковцев, а трое из них, услышав крик, направлялись в квартиру Прудничей. Костя выругался, держа в одной руке Надю, схватил со стены свою саблю и в отчаянной попытке прорваться из поселка побежал в сторону холла. Трое чистильщиков преградили ему путь. Он замахнулся саблей. Чистильщик парировал удар, сабля вылетела из рук Кости. Костю вместе с Надей схватили и вытащили в холл.


Вера смутно помнит, что происходило дальше. Она слышала, как чистильщики бегали по квартире, задевая мебель. Потом, в течение нескольких часов, они совершали свой кровавый ритуал. Под дикие крики приносимых в жертву они исступленно орали бессмысленные молитвы, дико ухали и танцевали над жертвами. Она слышала плаксивый голос тети Нины, ее крик, потом снова ее причитания.

Вера тихонько выла, лежа на животе в шахте. Ей было страшно. Она отказывалась верить в то, что происходит. Она по-прежнему надеялась, что все это - дурной сон. Сейчас Костя, смеясь ее достанет из этой шахты и они пойдут рассматривать долгожданные покупки. Экзекуция длилась долго. Потом чистильщики собрали продукты, вещи и оружие и ушли. Наступила тишина. Такой тишины в Мегабанке Вера не помнит. Всегда, даже ночью, кто-то храпел, шуршал, шептался, чемнибудь скрипел. Сейчас только Верино дыхание, усиливавшееся эхом вентиляционной шахты, было единственным звуком в этом безмолвии.

Вера боялась покидать свое убежище. Даже в этой тишине она продолжала лежать в шахте и в конце-концов заснула. Проснулась от того, что затекли руки и ноги. Еле-еле выползла из шахты. В ее квартире было все как всегда: как будто отец с Костиком пошли на ужин в холл, а Надю забрала на время соседка. Ноги не шли к входной двери, потому что Вера знала, что за ней кончается ее детство. И все же она осторожно приоткрыла дверь. Дальше Вера ничего не помнила…


Она не помнила, когда пришли торговцы. Слава об урожае в Мегабанке разошлась по этой части Муоса и они спешили реализовать внезапно разбогатевшим посельчанам кое-какой товар. Дверь Мегабанка была закрыта, но не заперта. Возле нее толпились падальщики. Торговцы, войдя внутрь, увидели чудовищную картину самого страшного из известных в Муосе ритуальных убийств. И девочку, которая молча сидела возле трупа однорукого и одноногого мужчины, держа на руках убитого ребенка. Неизвестно, сколько девочка провела времени среди уже начавших разлагаться трупов. Но когда ее пытались забрать, она, как звереныш, вырывалась, царапалась, кусалась и кричала. Они просто побоялись, что крик девочки привлечет тех, кто устроил это побоище и поэтому оставили ее. Торговцы немедленно вернулись на станцию и сообщили об обнаруженной находке.

Следователь и группа спецназовцев через несколько часов прибыли в Мегабанк. Следователь, закончив осмотр места происшествия, просто спросил у Веры:

- Идешь с нами?

Девочка узнала следователя. Она молча поднялась и пошла. Она не отходила от следователя всю дорогу. Командир спецназа спросил:

- Полковник. Не надо, чтоб ребенок шел с нами. Давайте я пошлю кого-нибудь из солдат отвести ее к ближайшему поселению.

- Я без него не пойду, - резко сказала Вера, схватив следователя за руку.

Следователь вырвал руку, но с офицером не согласился:

- Пусть идет с нами. Мы не можем разбрасываться солдатами.

Офицер остался при своем мнении, но промолчал. Со следователями в Республике не спорил никто.

## 9.

Они шли долго. Следователя не заботило, успевает ли за ним маленькая спутница. Поэтому большую часть пути ее несли на руках спецназовцы, передавая друг-другу. Следователь шел первым, в метрах тридцати от остальных. Его шагов не было слышно - умение бесшумно передвигаться было одной из многих сверхспособностей следователей. Он внимательно осматривал все, что видел под ногами, на стенах и над головой. В какие-то моменты он останавливался, всматриваясь в какие-то следы или знаки на стенах. Спецназовцы тоже останавливались - никто не смел подойти к следователю, когда он ведет осмотр. Потом он сделал знак рукой и отряд подошел ближе. Следователь тихо, почти шепотом, объявил:

- Именем Республики. Мною вынесен приговор в отношении неопределенного числа членов клана чистильщиков, совершившего нападение на поселение Мегабанк. В связи с особой опасностью преступников, а также в виду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом 237 приговор выносится заочно и будет оглашен после приведения в исполнение. Исполнение приговора принимаю на себя лично и поручаю вам. В соответствии со вторым примечанием к параграфу 447 приговорены все члены клана, не зависимо от их участия в нападении на поселение Мегабанк. Приговоренные, которые не будут оказывать сопротивление и явным образом заявят о добровольной сдаче, имеют право на выбор способа умерщвления. Всем все понятно?

Следователь выхватил из ножен за спиной два коротких меча, в порядке разминки осуществил несколько молниеносных взмахов и, словно хищник, пригнувшись, бесшумно направился вперед по коридору. Командир спецназовцев зачем-то дал в руку Вере небольшой нож, и, отходя, коротко ей сказал:

- Остаешься здесь.

Сначала Вера оставалась на месте, но как только спецназовцы выключили фонари, Вера оказалась во тьме и чуть не закричала. Кое-где слегка светились подземные растения и Вере казалось, что это чистильщики хищно смотрят на нее. Она побежала за ушедшим отрядом, то и дело спотыкаясь и ударяясь плечами о стены. Она услышала шаги спецназовцев: они старались, но не умели, передвигаться так бесшумно, как следователь. Потом увидела слабое фосфорецирующее свечение от сложенных вместе нескольких светящихся грибов. За этим светильником находился уничтоженный дозор чистильщиков - три лежащих на полу истекающие кровью волосатых трупа.

Она бежала дальше, к свету в конце прохода. От стука сердца и крови в висках, от своего надрывного дыхания и топота она не слышала звуков схватка. Вера, остановилась только когда оказалась в большом помещении, похожем на холл Мегабанка, только еще больше. В центре горел костер, вокруг костра шла битва. Вера не убежала, а лишь крепче сжала в руках подаренное солдатом оружие. Мертвые и умирающие чистильщики валялись возле костра - там, где их застал спецназ Республики. Живых было еще много, больше чем спецназовцев. Но это были в основном женщины и подростки. Они неумело отбивались от теснивших их в угол солдат и падали на пол, один за другим. В темном углу, со спины было тяжело рассмотреть, кто и где дерется, но Вера сразу различила метущуюся тень следователя, который, вертя мечами, раз за разом делал безошибочные смертельные выпады. Наконец, все было кончено. В маленьком Верином сердце не было никакой жалости к тем, кто разрушил ее детство. Ее жалость навсегда осталась в холле Мегабанка. И она, не отрывая глаз, внимательно смотрела на следователя.

После того, как пал последний вооруженный чистильщик, из угла, к середине помещения за волосы вытащили сдавшуюся женщину. Она умоляла:

- Пощадите, простите. Я не с ними… Они меня заставили.. Я прошу вас.

Вера узнала ее по голосу. Лицо с затекшими глазами и распухшим от недавнего клеймения гноящимся лбом мало походило на того человека, кому принадлежал этот голос. Вера спросила:

- Тетя Нина? Вы?

Она не могла поверить увиденному. С детьми тети Нины - Сашей и Машей - она часто игралась в холле и у себя дома. Их трупы она видела среди убитых. На отсутствие их матери она не обратила внимания. Но неужели тетя Нина, которая почти стала ее приемной матерью, согласилась быть чистильщиком? Значит, она тоже убила кого-то из Мегабанковцев. Может быть Костика или Надю… или своих детей. Тетя Нина Вере никогда не нравилась, но она никогда бы не подумала, что она могла из страха смерти пойти на такое. Приговоренная узнала Веру:

- Верочка, доченька… Скажи им… Прошу тебя…

Вера молчала. Следователь зачитал приговор и предложил казнимой выбрать способ казни. Та только кричала:

- Пощадите! Не убивайте! Я никого не убила, клянусь вам..

Следователь, сославшись на какой-то параграф, заявил:

- … при отказе казнимого выбрать способ казни, выбор остается на усмотрение следователя. Вам не будет больно.

Он взял женщину за шею. Та схватила руками его руку, но тут же обмякла. Через несколько секунд все было кончено.

Затем следователь потребовал осмотреть помещение. Командир спецназа слегка ткнул мечем ворох тряпья под топчаном и оттуда выскочил мальчик. Он бросился к выходу, туда, где стояла Вера, но командир схватил его и отбросил к стене. Мальчик, поднял с пола меч кого-то из убитых чистильщиков и, неуклюже держа его в дрожащих руках, вжался в стену. Командир, стоя перед мальчиком, сказал:

- Брось меч.

Мальчик не пошевелился. В отблесках догорающего костра Вера видела его лицо. Мальчику было лет двенадцать. Грязные волосы клочьями свисали до плеч. Сквозь грязь на давно немытом лице проступало клейменное распятие на лбу. Губы у него тряслись - он знал, что его ждет смерть. А командир спецназа медлил:

- Меч брось, говорю.

Командир тоже знал, что мальчик будет казнен. Но он не хотел быть палачом. Несколько секунд следователь наблюдал это со стороны, потом подошел к спецназовцу и спокойно ему сказал:

- Отойди!

Тот покорно отошел, а следователь сделал два молниеносных взмаха, и рассеченное тело, оставляя кровавый след, сползло по стене. Следователь повернулся к спецназовцу и бесстрастно сказал:

- Еще немного, и я бы расценил ваши действия, как неподчинение приговору следователя. А это - трибунал. Какой вы пример подаете своим солдатам?

Спецназовец молчал.

## 10.

Они возвращались тем же проходом. Поначалу чувство справедливого возмездия приглушило Верину боль. Но когда они проходили мимо Мегабанка, весь ужас необратимой утраты навалился на нее с новой силой. Она стала плакать. Папа ей говорил: "Когда тебе грустно - молись. Когда тебе страшно - молись. Когда не можешь молиться - молись". Вера, всхлипывая, стала шептать молитву, сжимая в ладошке висящий у нее на шее крестик.

Следователь шел уже не впереди, а вместе со всеми. Услышав Верин шепот, он холодно спросил:

- Что ты делаешь?

- Молюсь.

- Кому?

- Богу.

- Какому богу? Тому же, которому молятся чистильщики?

- Нет, тому которому молится… молился мой папа.

- Твой папа и чистильщики молились одному Богу, читали одну Библию, носили одинаковые кресты, и метили попасть в один и тот же рай.

Вера молчала. Недетские мысли медленно ворочались в ее голове. До сих пор она на веру принимала все, что ей говорил папа. Но папа часто ей говорил "не знаю". Следователь, похоже, знает все. Папа не смог защитить маму, сестру, брата, себя и всех, кто жил в поселке. Папа часто ошибался. Значит, он мог ошибаться и во всем остальном. Следователь, конечно, не ошибается никогда - он просто не способен допускать ошибки. Как мог Бог услышать молитвы чистильщиков и уничтожить их поселок? Значит, Бог помогает чистильщикам или… Следователь точно знает все. Вера резко спросила:

- Мои мама и папа в раю?

Следователь молчал.

- Ответьте, Бог есть?

- Нет.

- А что есть? Ведь кто-то помогает вам убивать чистильщиков. Что-то же есть такое?

- Есть! Сила и Закон!

Спокойные и уверенные слова следователя мигом выжгли в Верином сердце и без того сомнительную надежду увидеть "где-то там" своих родных. И все же ей стало спокойней. "Сила и Закон" - такие простые и вместе с тем мощные слова. Вера дернула со всей силы крестик, висевшей на ее шее на бечевке, имеющей множество узелков. Бечевка была ветхой, несколько раз рвалась раньше. Она сначала хотела выбросить крестик. Но потом, посмотрев на эту незамысловатую деревянную поделку, которую когда-то для нее, еще совсем крохотной, сделал отец, передумала. Она сунула крестик в карман. С разрывом бечевки она порвала со всеми своими сомнениями и неожиданно сказала идущему рядом мужчине:

- Я хочу быть такой, как вы.

- Какой?

- Я хочу быть следователем.

- Женщины не бывают следователями.

- Я буду следователем, - уверенно сказала Вера.

- Хмм.. Посмотрим, - ответил следователь, прибавив шаг и дав тем самым понять, что больше не желает общаться с девчонкой.

- Куда мы идем?, - спросила Вера, еле поспевая за следователем. Час назад он о чем-то переговорил с командиром спецназа и, забрав девочку, отделился от основного отряда. Они шли тесными переходами.

- Я веду тебя к своему знакомому. Ты же не хочешь в приют?

Вера, поборов стеснение, попросила:

- Сделайте меня своей дочкой.

- У следователей не бывает дочек.

- Как нет дочек? А сын у вас есть, и жена?

- У следователей не бывает ни сыновей, ни жен, ни дома. Не отставай…

- А что есть у следователей?

- У следователей есть Сила и Закон.

Следователь второй раз произнес эту магическую формулу.

## II. ВЕЛИКИЙ БОЙ

1.


Следователь привел Веру на стоянку кочевых диггеров. Бригадир Антончик был удивлен поступку следователя:

- Кто тебе этот ребенок?

- Никто.

- ??

- Ее родителей и весь ее поселок убили чистильщики.

- Они уже и на поселки нападают?

- Их становится все больше.

- Сначала ленточники, теперь чистильщики…

- Вы бы нам очень помогли в борьбе с ними.

- Ты знаешь наши взгляды.

- Они неправильные…

Антончик примиряющее перебил следователя:

- Все-все… Не будем начинать старый спор. В конце-концов Республика оставила свободу диггерам и мы, к тому же, являемся союзниками Республики.

- Это так, но в Республике бытует мнение о необходимости отмены этой свободы и принудительного присоединения бригад.

- По-моему, ты преувеличиваешь. Республика должна помнить, какую цену диггеры заплатили за победу в Последнем Бое.

- Во всяком случае я это помню. Кстати, эту битву Последним Боем называют только диггеры. У нас принято называть ее Великим Боем. Этот бой оказался далеко не последним. Ведь даже вы до сих пор воюете с ленточниками.

- Ленточники когда-то напали на нас. Мы знаем, что они угрожают Муосу, и поэтому по возможности истребляем их до сих пор. Но диггеры - миролюбивый народ, мы ценим свободу: свою и чужую, и не хотим какой-то новой войны.

- Ты не понимаешь, насколько опасны чистильщики. Они вырезали весь поселок этого ребенка. Они не остановятся не перед чем. И их становится все больше.

- Что ты сделал с этими чистильщиками?

- Казнил.

- Всех?

- Всех до одного, в соответствии с параграфом…

- Да не начинай ты мне свои параграфы пересказывать. Ты мне лучше скажи, среди тех, кого ты убил, все вступили в чистильщики по доброй воле или кого-то запугали, заставили…

- Я тебе отвечу: в поселке девчонки было три десятка жителей. Они защищались, хотя их было меньше. Многих взяли в плен. Они приняли смерть, не дав поставить себе на лбу клеймо. И только одна переметнулась к ним. Ты, может быть, слышал: чтобы стать чистильщиком, нужно когото убить. Так вот она это сделала, сделала с кем-то из своих соседей, а может быть и родных. У нее что: не было выбора? Она чем-то отличалась от тех, с кем до этого ела хлеб?

- Это частный случай…

- А сейчас не то время, чтобы разбираться по каждому случаю: частный он или общий. На это и есть Закон! Перед ним все равны.

- А если бы меня затащили в чистильщики, ты б и меня убил?

- Тебя, Антончик, не просто убить. Но я бы постарался. И я уверен, что стань я ленточником, ты бы сделал то же самое.

- Хмм… Ну а девчонку ты ко мне чего привел? По Закону ты ее вроде в приют должен отвести.

- Она хочет стать следователем.

- Ты смеешься?

- Когда меня последний раз смеющимся видел?

- Но она же совсем ребенок. Да и не припомню я что-то женщин-следователей.

- В ней что-то есть.

- Хорошо. Ну а от меня ты что хочешь?

- Научи ее драться, научи слушать переходы, научи всему, что умеешь сам…

- … чтобы она стала жрицей Закона, похожей на тебя? А если она потом не захочет идти за тобой; если она пожелает остаться диггером?

- У нее останется выбор.

- Хорошо, друг… Постой, у тебя, кажется, не должно быть друзей… Хорошо, следователь, я постараюсь в нее вложить все, что могу. Вот только за привитие трепетной любви к Закону - не ручаюсь.

## 2.

Судьба свела нынешнего следователя Республики и бригадира диггерских бригад в пекле Великого Боя. Курсант военных курсов Анатолий Чеберук мечтал о карьере военного и должен был стать офицером. Он уже имел УЗ-5, а по окончании курсов получил бы законную пятерку. Но все это было до появления Посланного

Монах перевернул весь Муос вверх дном. Теперь уровень значимости ничего не значил. И вместо того, чтобы овладевать военной специальностью, он стоит в рядах армии землян, имея ничтожный шанс выжить и еще меньший - выйти из боя целым. Но он не жалеет об этом. Слова Посланного, как магические заклинания, вытеснили без остатка страх, заменив его волей сразиться на смерть с самой страшной угрозой Муоса.

Он помнит тот ужас, который навалился на него при виде Первого, вышедшего хулить Посланного. Он помнит невероятную решимость, которую внушил им Посланный своей неожиданной победой над Первым. Он и те, кто стоял с ним рядом, не чувствуя не тени страха, рванули вперед. За те тридцать метров, которые они бежали, чтобы схлеснуться с ленточниками, упало много землян, сраженных арбалетными стрелами и дротиками. Ошарашенные гибелью Первого, передние ряды ленточников, так и не сдвинувшись с места. Они тоже были изрядно высечены метательным оружием землян. Сотни ленточников, не оправившихся от шока, пали так и не подняв свое оружие.

Но потом в глубине толпы людей-глистов раздались визгливые команды Второй. Ленточники медленно начали приходить в себя. И они вступили в бой.

Анатолий, пока бежал, жаждал крови монстров. Он крепко сжимал в руке свой меч, которым владел изумительно. Но когда полки ленточников и землян сошлись, драться могли только первые один-два ряда, а остальным оставалось ждать, когда падут впереди стоящие товарищи, чтобы занять их место на передовой. Задние ряды землян и ленточников напирали, передние не могли продвинуться вперед. В середине возникла давка. Руку Анатолия, в которой он держал меч, зажали. Он боялся, что руку сломают или, наоборот, на его меч наткнется кто-то из центровиков. Становилось все теснее. Необходимый для взмахов оружием промежуток между рядами ленточников и землян сократился до нуля. Воины обеих сторон буквально столкнулись лбами. Они ругались, кусались, били друг-друга головами, кололи противникам ноги и пытались резануть по паху мечами, которые просто не могли поднять выше в этой давке. Передние ряды бились в дикой агонии, не в силах убить противника и умереть самим. Если же кто-то от ран или потери крови погибал, он не падал, а продолжал стоять, зажатый между живыми и мертвыми.

Дышать становилось все труднее. Многие теряли сознание, а стоявший рядом с Анатолием худенький пацан-ополченец умер, так и не вступив в бой. Иногда над головами пролетали стрелы. Пронзенные ими также оставались стоять в толпе. Переминаясь на затекающих ногах, Анатолий чувствовал, что они по щиколотку в чем-то теплом и липком. Это была кровь.

Прошли часы. Не было надежды, что что-то изменится. Землянами стала овладевать усталость, возвращалось отчаяние. А ленточники, казалось, готовы были стоять до конца.

- А-ну, напрягись!

Где-то рядом Анатолий услышал голос Командора. Он был под самым потолком гаража. Он шел, ступая на плечи сбившихся в кучу землян, и покачиваясь, приближался к рядам ленточников. В одной руке он держал щит. Ленточники, смутно догадываясь о намерении командира землян, с задних рядов метали в него стрелы. Но Командор ловко прикрывался щитом и теперь обращенная к ленточникам поверхность щита ощетинилась стрелами. В другой руке у него был автомат. Подойдя достаточно близко, он высунул руку с автоматом из-за щита и, не глядя, открыл огонь по первым рядам ленточников. В такой давке не одна пуля ни могла не попасть в цель. Когда он приблизился к передовой ленточников, щит не мог его прикрывать с боков. Отбросив автомат и щит, Командор сорвал с пояса две гранаты и сделал несколько шагов по головам и плечам ленточников, споткнулся, завалился, едва не упав, но ухватив за шею оказавшуюся рядом ленточницу, удержался в вертикальном положении. Он все время старался держать гранаты на головой, чтобы увеличить зону поражения. Ленточники, оказавшиеся рядом, убили Командора, и в тот же миг прогремел двойной взрыв.


Анатолий почувствовал как одновременно со взрывом что-то отбросило толпу назад. У него едва не треснули ребра. Но в густых рядах ленточников образовалась дыра. Туда ринулись земляне, добивая на ходу и затаптывая раненных ленточников. Раненные, контуженные, оглушенные и просто перепуганные ленточники во второй раз утратили волю к сопротивлению.

В тылу ленточников закричало сразу несколько голосов:

- Нас окружили!… Окружили!…

Ленточники паниковали, кричали. Уже через несколько минут исход битвы был очевиден. Закричала Вторая:

- Благородные! Во имя хозяев: уходим! Спасайте хозяев, все назад!

Битва длилась еще долгие часы. Умение фехтовать Анатолию совсем не пригодилось. Зажатую в течении нескольких часов руку, из которой давно вывалился его меч, он не чувствовал: она как будто обмерла, и болталась как плеть. Он был измотан и еле держался на ногах. Но в таком же состоянии были и остальные земляне. Еще хуже было ленточникам, добрую половину которых составляли женщины, подростки и больные. Анатолий нагнулся и левой рукой забрал меч из руки убитого партизана и пошел вперед, туда, где кипела битва. Перед глазами плыли красные круги, все виделось в тумане: не то от испарений человеческих тел, не то от усталости и нехватки воздуха. Под ногами хлюпала кровь, хрустели кости убитых, на которых он наступал. К нему шел такой же изможденный молодой ленточник. Он выставил меч, наведя его острием на Анатолия, как будто надеялся, что враг не остановится и сам наткнется на меч. Анатолий, как мог левой рукой, ударил по мечу врага и легко выбил его. Парень-ленточник как-то удивленно посмотрел на пустую руку и медленно нагнулся, чтобы поднять выбитый меч. Анатолий ударил его по спине. Удар получился не сильным, но ленточника свалил. Анатолий нанес ему еще один удар клинком в шею.

Анатолий с горькой иронией посмотрел на стекавшую с его оружия кровь врага. Он с детства учился драться, фехтовать; представлял как он в тяжелых схватках, демонстрируя свои навыки, будет повергать десятки коварных и ловких врагов. А его первое убийство оказалось совсем банальным, как будто умерщвление свиньи на ферме.

Внезапно рядом с ухом Анатолия чей-то меч рассек воздух. У его ноги упала чья-то рука, сжимающая самодельный нож. Он повернул голову и увидел злобно шипящего мужика-ленточника, лежащего на земле. Мужик только что метил ножом в Анатолия, но ударить не успел. Тот, кто отсек мужику руку, вторым ударом его умертвил, затем резко повернулся к Анатолию и завалил ему левой рукой мощную оплеуху:

- Кьюда сметриш, бальван?

Это был мавр. Выругавшись, мулат пошел вперед. Анатолий пошел за ним. Он не считал, скольких ленточников он убил. Такой подсчет был бы циничен, потому что это был уже не бой, а бойня. Кто оказался крепче духом и телом (будь то земляне или ленточники), просто ходили по гаражу и убивали тех, кто выдохся или был ранен и не мог заставить себя продолжать бой.

## 3.

Антон, или как его называли диггеры, Антончик, был еще пацаном. Он гордился тем, что принят в бригаду самого Юргенда. Сжимая свои секачи, он шел за другими диггерами. Они передвигались по переходу, огибавшему гараж не то сверху, не то сбоку. Командор поручил диггерам охранять боковые переходы и не допустить окружения, а по-возможности, самим оказаться в тылу врага.

Как и ожидалось, ленточники пытались окружить землян. Диггеры увидели впереди мерцание факелов. Юргенд быстро оценил ситуацию и знаками отдал команды. Вверху шла труба. Часть диггеров, подсаживая друг-друга, влезли на нее и легли так, что их почти не было видно снизу. Остальные диггеры отступили и ждали подхода врага, стоя чуть дальше в туннеле.

Ленточники не смотрели вверх. Выглянув из-за трубы, Антончик видел их самоуверенные походки, дебильные улыбки на лицах. Они уже предвкушали скорую массовую пересадку хозяев.

Как только ленточники увидели стоящих в проходе диггеров, в передних рядах стали заряжать арбалеты. Ленточники уже знали, что с диггерами тяжело воевать на ограниченном пространстве. В этот момент Юргенд свистнул и на ленточников сверху попадали диггеры.

Антончик соскользнул по трубе и упал как раз на шею крепкому ленточнику. От неожиданности тот пригнулся, но на ногах удержался. Словно гигантской циркулярной пилой, Антончик крутанул своими секачами, раня стоящих рядом ленточников. Сделав круг, секачи сошлись на висках врага, на котором он сидел. Пока тот заваливался, молодой диггер соскочил на пол. Ленточники не успевали достать оружие из ножен, падая от секачей диггеров. Подоспели те диггеры, которые оставались в туннеле. Практически весь передовой отряд ленточников был уничтожен в течении нескольких минут. Но, как оказалось, сзади шел второй отряд.

Враги услышали шум и теперь, ощетинившись арбалетами, плотным строем приближались к бригадам диггеров. У некоторых диггеров тоже были арбалеты, но с малой убойной дальностью. Отступать назад нельзя - тогда ленточники окружат землян. Оставаться на месте нельзя - диггеров перестреляют из арбалетов. Оставалось одно. Юргенд крикнул:

- Жевжик! Бохан! Тархан! Вперед!

Три диггера растянувшись в ряд по ширине прохода, бросились вперед. Юргенд назначил их смертниками - принять на себя арбалетный залп. И залп был дан. Три трупа упали, не добежав до ленточников. И новая команда Юргенда:

- Все вперед.

Они бежали, что было сил. Только скорость бега давала им шанс. Шестьдесят метров. Одиночные арбалетные выстрелы со стороны ленточников не дали добежать до цели десятку диггеров. Потом ленточники побросали арбалеты и достали мечи, готовясь сойтись в рукопашной схватке. Ленточников было много. Став плотным строем и ощетинившись мечами, они пытались не подпустить к себе диггеров. Но теснота, в которой они толпились, мешая друг-другу, не давала никакой возможности для маневра и нанесения резких ударов. Диггеры, сменяя друг-друга, по двое и по трое, подкатывали к строю ленточников. Они танцевали восхитительный танец, которому бы позавидовали в свое время лучшие мастера кунг-фу и капуэро. Словно волчки, они крутились, подпрыгивали, приседали, постоянно перемещаясь взад, вперед и в стороны, разбегаясь, делая несколько шагов по отвесным стенам и мягко спрыгивая на пол. Их движения завораживали, а постоянно крутящиеся секачи сливались в полупрозрачное облако. Казалось, это просто танец, и мгновенные выпады рук были почти незаметны. Только почему-то ленточники один за другим вскрикивали, роняя оружие и падая с рассеченным животом или перерубленной голенью. Они просто не успевали своими длинными мечами нанести удар по танцующим.

Ленточники, наблюдая растущую гору трупов, попятились назад. Их командиры, поняв в чем дело, заорали:

- Все вперед! Не стоять на месте! Двигаться! Подбегайте ближе и рубите их!

Ленточники сперва неуверенно двинулись вперед, а потом побежали на диггеров. За несколько секунд диггеры и ленточники смешались в туннеле. Антончик, находясь в боевом трансе, крутил секачами. Известно, что никто так не умел драться в тесноте туннелей, как диггеры. И все же среди множества трупов в лохмотьях он видел несколько полуголых диггерских тел. Единственное, что тревожило - это мысль об отсутствии Юргенда - неужели бригадира убили. Но вот бригадир бригадиров, с пятеркой диггеров движется со стороны вражеского тыла. Он, в самом начале схватки с лучшими бойцами незаметно прополз по трубе вдоль коридора, и оказавшись в тылу врага, отрезал ему путь к бегству. Покончив с ленточниками, они были уверены, что не один из них не добежал к своим и не сообщил о гибели отряда.

Не мешкая, диггеры двинулись дальше. Выйдя из транса, Антончик почувствовал, насколько он устал: ныли ноги и руки, кровоточил и болел порез на плече - все-таки кто-то достал до него мечем. Тут же он, как и другие диггеры, расслабился, оставив работать только те мышцы, которые нужны были для ходьбы. Он отключился от боли и усталости и почти спал, давая своему телу максимально эффективный короткий отдых перед более страшным боем.

## 4.

В торец гаража, занятый ленточниками, вело множество ходов и один большой туннель - подземный проезд. Все выходы надо было перекрыть. В случае победы землян не один ленточник не должен был уйти. После стычки в боковом туннеле в строю осталось меньше сотни диггеров из бригад Юргенда. Он быстро распределял своих людей по туннелям. Со стороны гаража эхо едва доносило искаженные поворотами переходов звуки смертельной схватки. Через пол-часа подошли остатки бригад, ведомых вице-бригадиром бригадиров Гапоном. Они шли обходным туннелем по другую сторону гаража. Но этим бригадам повезло меньше, чем людям Юргенда. Раненный Гапон, у которого было рассечено сухожилие правой руки, привел с собой только тридцать диггеров, остальные погибли в схватке с колонной ленточников.

Юргенд из ста тридцати диггеров отобрал половину, наиболее крепких, и по туннелю осторожно двинулся к гаражу. Он ждал знака.

Со стороны гаража раздался гул взрыва и вопли раненных и контуженных этим взрывом. Юргенд трусцой побежал, крикнув:

- Пора!

Диггеры, вгоняя себя в боевой транс, бежали за своим командиром, сметая по пути одиноких ленточников: не то отставших от основного войска, не то оставленных в карауле. Шум битвы усиливался. Несколько сот ленточников толпились в туннеле перед воротами в гараж. У некоторых были факела, в свете которых их возбужденные лица выдавали нетерпеливое желание быстрее вступить в бой. Они жали на впереди стоящих, чтобы побыстрее оказаться в гараже. Ленточники отсюда не видели картину боя и были уверены, что все для них складывается благополучно.

Сзади, из темноты туннеля бесшумно появились диггеры. Ленточники не сразу поняли, в чем дело. Половина стоявших в туннеле полегло от диггерских секачей и мини-арбалетов, так и не подняв свое оружие.

Среди ленточников панические вопли перемешались с призывами к бою:

- Диггеры-диггеры! Нас окружили! Во имя хозяев! Убейте их всех!

Паника из туннеля волной перекатилась к ленточникам, дравшимся и стоявшим в ожидании драки в гараже. Ленточники поняли, что они окружены, но ничего не знали о численности врага в своем тылу. Раздался визг Второй:

- Благородные! Во имя хозяев: уходим! Спасайте хозяев, все назад!


Толпа ленточников хлынула из гаража. Диггеры успешно дрались против неподвижного или малочисленного врага. Но на них обрушилась лавина, которую невозможно было остановить секачами. Ленточники своими телами и мечами проталкивали по туннелю пробку из оборонявшихся диггеров. Анточник крутил своими секачами. Но пораженные ленточники не отступали назад и не оставались на месте, а падали прямо на диггера, сбивая его с боевого ритма и заставляя тратить драгоценные мгновения. Он, как и другие диггеры отступал от гаража. Диггеры гибли один за другим - их изрубали мечами или просто затаптывали. Юргенд, не переставая крутить секачами, отдал свою последнюю команду:

- Симеон, Старый, Барковка, Глозман - со мной! Остальные - к Гапону.

Это была команда к отступлению. Юргенд считал, что в разветвлениях туннелей поток ленточников разобьется на несколько. И в тесных туннелях заслонам диггеров их легче будет перебить. Антончику стыдно было признать, что он этой команде рад: он уже почти себя похоронил.

Пять диггеров, оставшихся прикрывать отступление, недолго сдерживали напор ленточников.

Через пол-минуты четверо пали и ленточники уже бежали по туннелю. Но Юргенд, еще несколько минут, танцуя посреди туннеля, сея смерть, прореживал неумолимо движущуюся толпу ленточников.


Гапон, с повисшей рассеченной рукой стоял на разветвлении туннеля, встречая отступавших. Отдавая команды, он распределял их по заслонам. Сам, с основной группой, держа в левой руке секач, остался стоять в туннеле - именно здесь придется сдерживать самый мощный удар.

Антончика Гапон направил в боковой ход. Здесь Анточник примкнул к пяти диггерам, оставленным здесь еще Юргендом. Старший заслона заметил, что Антончик устал больше других и ранен. Он поставил его во второй ряд. Впереди, под аркой, в тридцати метрах от своего заслона они подвесили зажженный факел - единственное освещение на всю длину хода.

Как и ожидалось, толпа ленточников, встретив заслон Гапона, стала искать и другие пути к отступлению. Часть ринулась в проход, в котором стоял Антончик. Он и не думал, что их сюда придет так много. Ленточники увидели диггеров, но даже не приостановились. Они уже знали, что их преследуют основные силы землян, и поэтому с дикой силой, помноженной на отчаяние загнанного зверя, бросились на диггеров.

Нечего было и надеяться удержать разъяренную толпу на месте. Диггеры быстро отбегали, стараясь парировать удары мечей и доставать секачами до ленточников. Диггеры первого ряда были зарублены и затоптаны. Антончик уже не наносил удары - на это не было сил, а лишь откровенно убегал спиной вперед и отбивал удары мечей. Антончик не увидел, как добежал до поворота и уперся спиной в угол. Вдруг какая-то тетка-ленточница, без оружия, прыгнула на него, напоровшись на секач. Тут же толпа прижала эту хрипящую ленточницу к Антончику. Здесь было темно и ленточники не рассмотрели или не обратили внимание на худого юношу-диггера, прикрывавшегося телом их соплеменницы. А Антончик стоял, удерживая на секаче так кстати привалившееся к нему вонючее тело.


У тетки отлетела голова. В отсвете далекого факела он увидел курсантские погоны центровика. Тот замахивался мечом второй раз, но, усомнившись, замешкал. Антончик, продолжая держать обезглавленную тетку рядом с собой, покорно повернулся спиной к центровику и сообщил:

- Я не ленточник.

Центровик тут же больно полоснул его мечом по затылку, оставив довольно глубокую рану. Антончик, насколько мог, подавил в себе естественную реакцию на боль, почти не пошевелился, и почти спокойно сказал:

- Ты мне голову отрежешь.

- Не ленточник! - удовлетворенно сказал центровик, опуская меч, - Чего тут с ней обнимаешься? Давай, догоняй!

Антончик, отбросив на пол ленточницу, побежал за молодым центровиком.

## 5.

Командор перед Последним Боем дал приказ преследовать ленточников и добивать их до последней возможности. Если бы ленточникам дали время, они бы успели собраться с силами, организовать оборону гнезд, избрать себе новых Первых, Вторых и Третьих и война с ними длилась бы еще долгие годы или десятилетия.

Из гаража, смяв диггерские заслоны, ушли сотни ленточников. Одну из таких групп преследовал спонтанно сформировавшийся на выходе из гаража отряд землян под предводительством того самого мавра, который спас жизнь Анатолию. И он сам бежал за этим отрядом. Замешкавшись возле Антончика, застрявшего в углу с ленточницей, он отстал от своих.

Антончик и Анатолий скоро догнали основную группу, в нерешительности остановившуюся у разветвления хода. Мавр, увидев Антончика, пробасил:

- О-ес! Диггер! Ведьи нас впьеред.

Антончик неуверенно осмотрел возглавляемый мавром отряд. Восемь человек, плюс он и курсант. Ни одного штатного военного, если не считать курсанта, одни ополченцы, да к тому же усталые. Ленточников через их заслон прорвалось не меньше пяти десятков. Как они собирались их преследовать - не понятно. Но он знал общий для всех землян приказ: добивать ленточников, пока есть силы. Антончик потребовал:

- Замрите.

Всем были слышно эхом докатывающиеся их ходов звуки продолжающейся битвы. Вернее десятков разрозненных схваток, на которые распался основной бой. Но диггер услышал и удалявшийся топот десятков ног. Он указал пальцем в правую ветвь входа. Метров пятьдесят пробежали. Потом пошли пешком - сил бежать уже не было.

Дважды им попадались лежащие на полу хода ленточники, потерявшие силы от истощения и усталости. Они тупо смотрели ненавидящими глазами на подошедших к ним землян, которые хладнокровно их убивали.

Они догоняли отряд ленточников. Эти места Антончик знал плохо: здесь были владения ленточников, куда даже диггеры заходили крайне редко. Правда он уже видел впереди слабый отблеск несомых ими факелов. Кто-то попросил о привале, но мавр отрезал:

- Кто нот мужьик - ухъеди.

После этих слов один ополченец дальних поселений из их отряда остановился, привалился к стене и спозл по ней, не в силах заставить себя продолжать путь. Он так и остался сидеть на полу.

Ход их вывел в метрошный туннель. Антончик сразу узнал это место. Он тревожно сообщил мавру:

- Мы находимся между Академией Наук и Площадью Якуба Коласа, ближе к последней.

- Гдъе Экедэми?

- Вы же не думаете идти туда с такой командой. - Антончик повел головой в сторону "воинов", которые, пользуясь временной заминкой, попадали на шпалы и смотрели на него в надежде, что ему удастся отговорить мавра от безнадежного предприятия. - Разумно отступить, отдохнуть, собрать подкрепление.

- Кто нот мужьик - ухъеди. Король оф марвс пойдьет один.

- Вы - король Мавритании? - подал голос Анатолий.

Но неутомимый мавр повернулся в сторону Академии Наук и, доставая из ножен меч, пошел туда. Превозмогая себя, сводный отряд поднялся с пола и поплелся за своим предводителем.


Даже потом, став следователем, Анатолий предпочитал не вспоминать то, что было после их появления в гнезде ленточников. Они оказались первым отрядом землян, попавшим на эту станцию. Здесь было полторы сотни детей, престарелых, больных, беременных и кормящих ленточниц,… и младенцев. Они пришли как раз во время. На входе в станцию немощные ленточники создавали баррикады. Закончи они свое дело, никаких шансов войти на станцию у их убогой команды не было б - ленточники расстреляли бы их из арбалетов из-за укрытия.

Появление землян для ленточников было неожиданным. Многие из них умерли от мечей землян, недоуменно застыв на месте. Большинство ленточников было без оружия. Тот отряд, который они преследовали, прошел по станции и ушел куда-то дальше, в сторону Парка Челюскинцев. На станции остались только ее жители, не участвовавшие в Последнем Бое. Мавританский король изрек:

- Убьить всех.

И началась новая бойня. Уставшие земляне, покачиваясь, шли и уничтожали ненавистных носителей любых возрастов. Кое-кто из ленточников неумело стрелял или пытался ударить ножом в землян. Иногда они попадали.

Анатолий или раньше или позже Великого Боя от кого-то слышал, что "убивать безоружного - это только первый раз страшно, а потом начинает нравится…". Немного не так: на самом деле убивать может нравится только самым отъявленным маньякам. А убийцам, даже военным во время боевой операции, убивать отнюдь не нравится. Они убивают следующего вооруженного врага или безоружного противника или просто жертву лишь для того, чтобы отвлечься от заволакивающего всю внутренность мертвенно-тяжелого смрадного привкуса, оставшегося после предыдущего убийства. И на несколько минут, или, может быть, часов и дней, образовавшаяся в душе щемящая черная пустошь сжимается, вытесняемая древними эмоциями победителя или охотника, склонившегося над поверженной дичью. Но проходят секунды, часы или месяцы и пульсирующая чернота обязательно всколыхнется в душе убийцы, заставляя вспомнить мольбы о помощи или ненавидящий взгляд или может быть какие-то другие незамеченные сразу штрихи к портрету убитой им жертвы. И он будет пытаться прикрыть их оправданиями, найденными в прижизненных поступках убитого, или в законе, или в отданном ему приказе. Но все жалкие попытки убедить себя в правильности совершенного убийства словно листы папируса, которыми пытаются затушить костер: они на секунду закрывают нестерпимый жар черного огня и в миг сгорают, только усиливая силу пламени. Есть только один способ облегчить тупую боль: спихнуть вину на Бога, Проведение или судьбу; и убивать, убивать, убивать дальше, не отвлекаясь на мысли о ценности жизни. Правда жертвы все равно вернутся к тебе: в угрызениях совести, в бесконечной круговой гонке мыслей о своих жертвах или в кошмарах.

Кошмаром Анатолия на всю жизнь стали ленточницы: женщина лет тридцати с девочкой на руках. Женщина металась в общей суматохе, и почему-то бежала по платформе не в противоположный туннель, а прямо на Анатолия. Он замахнулся мечом. Женщина посмотрела ему в глаза, девочка отвернулась, прижавшись головкой к щеке матери. Грязное изможденное болезненное лицо типичной ленточницы. Но вот глаза. Это были глаза женщины с другой планеты: светло-голубые круги в оттеняющих этот неземной цвет темных окружностях. Она не ненавидела, не боялась. Она была удивлена, как будто до сих пор не поняла, что случилось в их гнезде, и как будто не верила, что Анатолий вот так просто убьет ее и ее ребенка. Голенькая девочка лет четырех обнимала мать за шею, совершенно мирно и спокойно, как будто мать переносила ее из квартиры соседей, где дитя нечаянно заснуло, чтобы уложить в свою кроватку. Эта картина в деталях вырисовалась уже потом, после того Анатолий нанес удар, убивая обоих.

А может быть женщины с ребенком не было? Может быть, они лишь плод неправильного восприятия случившегося, искаженного надорванными нервами? Почему же этот образ, прорывая им же выставленный плотный заслон оправданий и аутотренинговых упоров, постоянно врывался в его рациональное сознание, которое он так не любил называть душой? Почему они вдвоем терзали его именно тогда, когда он был так беззащитен - во сне? Откуда эти предательские мысли, только за одно присутствие которых в его голове, его нужно было бы казнить?

Да-да! Именно ему - следователю Республики, воплощению закона с железной волей, кто-то внушал мысли о том, что ленточники не виноваты в том, что они - ленточники. Почти все они стали такими по принуждению или потому, что родились в семье ленточников. У них также, как и у людей, существуют свои идеи, планы и мечты. И уж, конечно, ленточники менее эгоистичны, чем каждый из человеков. А, может быть, это новый виток эволюции? Может быть те, кого называют паразитами, наблюдая безумие человека, великодушно решили взять вымирающий вид под свою опеку, чтобы спасти его от самого себя. И кто такой он - Анатолий Чеберук - рожденный в раздираемом противоречиями Муосе, чтобы стать палачом для этих людей, вина которых лишь в том, что они приютили в себе другое существо, беззащитное по своей изначальной природе.

Эти буравящие мозг размышления пришли к Анатолию потом и образ матери с ребенком также всплыл в голове уже через несколько недель или месяцев. И еще позже изможденный от самобичевания и загнанный в тупик ум пришел к выводу о том, что прав в смертельном противостоянии землян и ленточников окажется тот, кто окажется победителем. И за этим выводом последует решение Анатолия способствовать быстрейшему разрешению этой дилеммы. И именно поэтому он стал следователем. Его главной целью жизни стало уничтожение ленточников: всех до одного. Именно тогда, как ему казалось, из его сознания исчезнет этот почти иконный образ женщины с ребенком.


Но все это было потом. Теперь же он, король Мавров и его новый приятель - диггер сошлись в центре платформы, посредине кровавого месива, сотворенного ими и павшими в этой бойне людьми из их отряда. Они уже не чувствовали кровавых смрадных испарений, и неестественно липкой мокроты их одежд. Из туннеля, со стороны Академии Наук на станцию входили ленточники. Их было десятка четыре. Они были усталые, многие из них ранены. Но все - с оружием в руках. Несомненно, это была одна из групп, прорвавшихся из гаража. Они удивленно вглядывались на обезлюдевшее гнездо, усеянное трупами. И на трех несчастных, стоявших на платформе, сжимая в руках свое оружие.

В цепи сегодняшних поражений и разочарований осознание того, что одно из гнезд развалено несчастными, пришло к ним с почти с фаталистическим смирением. Опустив головы, они шли дальше. Сегодня они не хотели больше драться и проходили мимо.

Диггер Антончик и курсант сил безопасности Центра Анатолий Чеберук тоже не хотели драться. Они с благодарностью смотрели сверху-вниз на проходивших мимо ленточников. Только король Мавров думал по другому. Что двигало этим человеком, как будто осознанно искавшим себе смерти? Он переложил в левую руку свой резной меч, поднял правой с пола другой меч, и метнул его острием вперед в толпу ленточников. Пораженный ленточник завопил. Ленточники остановились и как-то удивленно посмотрели на землян. В поступке мавра отсутствовал здравый смысл, как с точки зрения ленточника, так и с позиции обычного человека.

Ленточники медленно подошли к краю платформы и, подсаживая друг-друга, стали карабкаться на нее. Не веря тому, что все это произошло, Анатолий устало сообщил мавру:

- Ну и псих же Вы, Ваше Величество.

После этого он рубанул мечом по рукам забирающегося на платформу ленточника. Анатолий понял, что ему сегодня очень везло и так не могло продолжаться слишком долго. Осознание скорого конца, как не странно, добавило ему бодрости. И почему-то ему не было страшно в чудной компании обезбашенного мавра и голого диггера.

Король рванул к группе ленточников, взобравшихся на платформу. Ленточники его быстро окружили и убили арбалетным выстрелом в спину. После этого они двинулись к Антончику и Анатолию. Они отошли к углу, образуемому жилищами ленточников, установленными на платформе. Они дрались каждый со своим оружием, но в унисон друг-другу, выстроив перед усталыми ленточниками плотную стену, сотканную из траекторий меча и двух секачей. Сколько длилась эта схватка - Анатолий не помнил. Отчетливо помнит то недоумение, которое испытал, увидев ленточников аккуратно спрыгивающих или сползающих с платформы и удаляющихся по туннелю в сторону Парка Челюскинцев. Ленточники могли их просто расстрелять с арбалетов, или навалиться гурьбой и зарубить мечами. Но не сделали этого: может быть удовлетворились убиением самого агрессивного врага - мавра. А может не пожелали подвергать бесполезному риску своих хозяев.


Они валились с ног. Хотелось спать, но еще больше есть. Подошли к затухающему кострищу. Заглянули в большой чан. Подавив брезгливость, руками соскребли пригоревшую картошку со дна и набили ею животы. Потом залезли в одну из хижин верхнего яруса и завалились прямо на кучи тряпья, оставшуюся от живших здесь ленточников. За все время не проронили не слова.

Антончик и Анатолий не стали друзьями - это определение было бы здесь не уместно. Они не считали себя должными друг-другу. Они никогда потом не "поминали былое". После Великого Боя они встречались считанные разы, да и то почти не общались. Они не рассказывали друг про друга кому-то еще. Просто для двух молодых людей разных культур и разного мировоззрения, прошедших плечом к плечу через горнило смерти длинной в сутки, но не знавших друг о друге ровным счетом ничего, жизненной аксиомой стало абсолютное доверие друг-другу. Доверие, не засоренное не одним словом о доверии, дружбе и преданности. Они прекрасно понимали, что жизненные пути перед ними лежат разные, может быть диаметрально противоположные. Но, если бы случился новый Великий бой, каждый из них принял бы его со спокойствием, только бы оказаться в этом бою рядом друг с другом.

## 6.

Великий Бой - самое кровопролитное сражение в истории Муоса. В смертельной схватке погибли каждые девять из десяти вступивших в бой землян, а это - почти половина мужского населения Центра, Америки, Партизан, Нейтральной и независимых поселений, принявших участие в бое. Половину выживших остались инвалидами.

Начавшись в гараже, бой продолжался в пригаражных проходах у диггерских заслонов. Самая большая часть отступавших ленточников прорывалась по подземному проезду к гаражу, там где их встретил заслон Гапона. Стоявшие в заслоне диггеры были обречены. Пять сотен ленточников, застряв на время перед заслоном, отчаянно рубились с преградившими им путь диггерами и поджимающими сзади основными силами землян. Именно в этой схватке потерял руку, и почти сразу ногу, Владимир Пруднич. Через пятнадцать минут ленточники прорвались. Они не оставили в живых ни одного диггера, заплатив за это сотнями трупов носителей усеяли проезд.

По мнению землян уйти из гаража удалось около полутысячи ленточников. По заранее разработанному плану, земляне не должны были дать им опомниться и закрепиться на станциях. Еще неделю более или менее организованные группы преследования, подобные той, которую собрал и возглавил король Мавритании, осуществляли зачистку бывших гнезд ленточников, а также одиноких групп и поселений в неметрошной части Муоса.


Победа землянами была добыта очень дорогой ценой. Наиболее трудоспособные мужчины пали в бою. Не было даже сил, времени и решимости найти и похоронить героев: тела начали разлагаться, в гараж и пригаражные проходы рвались хищники и падальщики. Поэтому часть трупов, найденных вне гаража, перетащили внутрь и гараж замуровали со всех сторон, превратив его в братскую могилу для погибших в бою землян и ленточников.

Сразу после окончания боевых действий, делегации поселений собрались на Площади Независимости. Была принята Конституция Республики - нового государства, объединившего в себе станции Центра, Партизан, бывшей Америки, Нейтральную и принадлежавшие Америке и Центру неметрошные поселения. Из числа землян только диггеры не захотели войти в Республику, пожелав остаться свободными племенами. Их независимость была безоговорочно закреплена в Конституции: земляне еще помнили совершенный диггерами подвиг в обходных и задних пригаражных переходах. Ведь из всех вступивших в бой диггеров в живых осталось шестеро, один из них - Антончик.

По Конституции Республики раз в три года станции и разбитые на сектора неметрошные поселения избирали по одному депутату Собрания. Раз в три месяца, а при необходимости и чаще, депутаты сходились на Площадь Независимости, где принимали Законы, избирали Главу Администрации и Главных Администраторов, устанавливали поселениям налоги, принимали важнейшие решения об осуществлении боевых действий, выделении средств и сил на осуществление общих проектов.

Проблем и задач перед молодой Республикой стояло много: заселить и обжить отбитые у ленточников станции Московской линии, а также освободившиеся от вымерших леса и лесников станции Автозоводской линии; хотя бы до военного уровня поднять производство после потери половины мужских рук; добить всех ленточников, которые скрывались в неметрошных переходах.

Конституция отменила рабство и деление на уровни значимости. Как "временная" мера оставлен был возрастной порог для "осуществления почетного долга по выполнению наиболее опасных работ", иначе говоря, для отправки в верхние помещения. За счет заселения отвоеванных у ленточников станций число живущих в верхних помещениях значительно сократилось.

Не смотря на понесенный в Великом Бою урон, земляне были победителями. Это, а также объединение в единый народ десятилетиями враждовавших кланов и наметившиеся перемены в жизни катализировали небывалый до сих пор в Муосе эмоциональный подъем, пользуясь которым власти Республики в первые послевоенные годы смогли сделать очень многое.

## III. ДИГГЕРЫ

1.


Для того, чтобы встретиться с Антончиком, следователь привел Веру в Ментопитомник. Два дня, пока ждали прихода его бригады, Вера неприязненно осматривала это поселение диггеров с таким странным названием. Оно располагалось в бомбоубежище одного из факультетов Академии МВД в районе Степянки. По легендам курсанты милицейской академии, в большом количестве спустившиеся под землю в день начала Последней Мировой, сразу же принялись устанавливать законность в подземельях. Благо оружия у них было предостаточно. Они уничтожили несколько банд, поддерживали порядок и приостановили скатывание к дикости населения внеметрошных поселений этой части Муоса. Ко второму году они уже подчинили себе все поселения Автозаводского и Партизанского районов. Но со временем безмерная власть растлила новоиспеченных блюстителей порядка. Управление скатилось к деспотизму, порядок гипертрофировался в беспредел. Одними из первых они вышли из под контроля президентской власти. И уже через пару лет между экс-курсантами произошел серьезный раздор. Раздел власти между двумя группами перерос в открытый конфликт, и закончился тотальной перестрелкой прямо в бомбоубежище. Число блюстителей закона после этой войнушки сократилось в разы. Уставшие от милицейского беспредела поселения, воспользовавшись ситуацией, захватили бомбоубежище. Выжившие курсанты милицейского вуза бежали. В память о них осталось одно пренебрежительное название, которое потом стало просто названием без смысла. Ментопитомник переходил из рук в руки, и после поднятого Великой Марго сопротивления стал столичным поселением свободных диггеров.

Ментопитомник - длинное и узкое помещение. До Последней Мировой бомбоубежище использовалось как тир. Даже сейчас на стенах кое-где просматривались облупленные изображения устройства пистолета Макарова и надписей о правилах стрельбы из него. Ментопитомник был стационарным жилищем оседлых диггеров, а также временной стоянкой для диггеров кочевых. Постоянно здесь жили диггеры из числа ремесленников, фермеров, лекарей, а также те, кто еще (или уже) не мог передвигаться в составе кочевых бригад по малолетству, старости, болезни, а также беременные и кормящие женщины. В поселке имелись некие подобия лазарета с роддомом и детского сада, где до пятилетнего возраста жили дети уходивших в кочевья диггеров. В примыкающих к бывшему тиру помещениях располагались кузнечная и скобяная мастерские, ферма по выращиванию свиней, которых кормили собранными в переходах лишайниками.

Вера, привыкшая к красиво украшенному жилью, к наличию в квартире хотя бы небольшого количества мебели и личных вещей, не могла поверить, что она находится в жилом поселении. Здесь не было ни одного стула, стола, кровати. Несколько небольших матрацев на полу для новорожденных и совсем уж маленьких детей - тех, кого еще не научили управлять своим телом. Даже старики и больные лежали на голом полу. Только на стенах имелось что-то из "обстановки" - вбитые штыри и гвозди, на которых висели рюкзаки диггеров и несколько рядов полок со стоящими на них медикаментами, медицинскими инструментами, небольшим количество посуды, книг, юбок. И все.

Таким же аскетизмом отличались и сами диггеры: ничего кроме юбок, секачей и рюкзаков с небольшим запасом еды и необходимых инструментов.

И светящиеся грибы - эти фантастические порождения подземелий постъядерного мира. Светляки - так называли диггеры эти похожие на плюшки полушария без корня - давали тусклый неоновый цвет и придавали освещаемым ими помещениям и людям какой-то нереальный призрачный оттенок. Именно этот свет привлекал к себе излюбленную пищу светляков - насекомых и слизней. Бедняги, словно завороженные невиданным свечением, заползали на гриб и сидели там, не замечая как постепенно обволакиваются губчатой плотью светляка. Грибы лежали на полу и на полках, и фиолетово-голубой цвет делал помещение еще более холодным и неуютным. А "фиолетовые" диггеры обеих полов в коротких кожаных юбках Вере казались порождениями преисподней.

Вера не понимала, как так могут жить эти люди. Своим детским умом она поставила обитателей Ментопитомника по развитию ниже уровня жителей ее родного Мегабанка, исходя из простого сравнения внешнего вида поселений и их обитателей. Ей казалось, что они - хуже диких диггеров, потому что даже у тех была одежда, какие-то украшения, побрякушки.

На детей в их небрежных кожаных юбках, затянутых кожаным пояском на пояснице, она смотрела высокомерно. Ей казалось, что они должны с восхищением смотреть на ее льняной комбинезон с разноцветной вышивкой. Коротко остриженные девчонки-диггерши не могли не завидовать ее русым волосам, затянутым разноцветной тесемкой в хвост, спускающийся ниже лопаток. Но взрослым диггерам было ровным счетом все равно: они не обращали на Веру и ее одежду никакого внимания. А малолетние дети, не видевшие людей в таких одеждах, рассматривали ее как странно вырядившееся пугало. Это еще больше бесило Веру и заряжало ее неприязнью к полуголым полудикарям.

Вера тогда еще не понимала, что именно диггеры наиболее жизнеспособны в условиях Муоса. Интуитивно они шли по буддийскому пути избавления от страданий путем отказа от желаний. Если весь Муос цеплялся за малейшую возможность отвоевать у жестоких подземелий и Поверхности хоть части тех возможностей, которые были доступны человечеству до Последней Мировой, то диггеры решали проблему недоступности большинства благ другим способом - они отказывались от них.

## 2.

Уходя, следователь сказал Вере:

- Хочешь быть следователем - сначала стань диггером. Не выдержишь, попросишь Антончика, и он тебя переправит ко мне. Все…

Антончик принял Веру в свою бригаду. Он был старшим мужчиной в бригаде, ее бригадиром и бригадиром бригадиров диггерских бригад. В их бригаде, кроме Антончика было три мужчины, двенадцать женщин и семь детей. Не смотря на то, что только единицы мужчин-диггеров вернулись с Последнего Боя, диггеры не приняли многоженства.

Кочевая бригада Антончика была флагманской. Они ходили по всему Муосу, встречались с другими бригадами, разносили новости, координировали действия. Если оседлые диггеры, подобные жителям Ментопитомника, имели аскетичное подобие дома, то у кочевых диггеров дома не было вообще. Они постоянно двигались, не оставаясь больше пары дней на одном месте. Правда, за время постоянных блужданий по Муосу у них появились десятки стоянок, где они чаще всего оставались на отдых на один-два дня. От других подземелий эти стоянки отличались лишь сравнительно большей безопасностью, но даже малейших мер к их обустройству диггеры не предпринимали.

По мере продвижения диггеры собирали слизней и лишайники, которыми питались. Коекакие припасы они брали в свои рюкзаки из поселений оседлых диггеров. Кое-что подрабатывали проводникам при сопровождении республиканцев и жителей свободных поселений, а также при транспортировке через Муос их грузов.

И они все время учились: учили наизусть Поэму Знаний, тренировали тело, обучались рукопашному бою. Вера еще в Ментопитомнике запомнила, что больные и старые диггеры и даже беременные диггерши изучали Поэму и делали посильные упражнения, как будто в этом заключался смысл жизни.


После относительно сытой оседлой жизни в Мегабанке, где были теплая кровать, любимые вещи, и свободное время, Вере было нестерпимо тяжело в бригаде. Ей дали кожаную юбку, выбросив, не смотря на ее протесты, ее красивую одежду. Антончик и старшие диггеры учили ее владеть своим телом, чтобы не чувствовать холода, а она ночами стучала зубами, лежа на голом бетоне, или украдкой подыскивала себе кусок картона или ветоши, чтобы хоть как-то укрыться. И все равно не могла заснуть. Ее учили перераспределять энергию тела, а у нее перед глазами плыли большущие вареные картофелины с мегабанковского поля. Ее заставляли наизусть учить Поэму Знаний, а ей хотелось рассматривать книжки с картинками, которых здесь не было, или просто посидеть в тишине, чтобы ее никто не трогал. От многокилометровых переходов босиком по переходам, многие из которых были подтоплены, у нее потрескались и болели ноги. Она плакала по ночам, не в силах больше терпеть такие лишения. Иногда она впадала в полудрему и ей виделась мама, папа, Костик, она с ними разговаривала, жалуясь на свою жизнь; а они смеялись и говорили, что им уже хорошо.

Через месяц Вера сорвалась. Она нашла вблизи одного из селений кем-то брошенное или потерянное облезлое пальто. Как назло, часом раньше они проходили по полузатопленному коридору, и Вера сильно вымокла в холодной воде. Она укуталась в это пальто. Приятное тепло разливалось по телу. Настроение подымалось. Вера не обращала внимания на удивленные взгляды диггеров.

- Сними это, - потребовал Антончик.

- Зачем?

- Сними это, ты теряешь все, что постигла.

Вера не понимала, о чем говорит бригадир:

- Я ничего не постигла.

- Если бы ты ничего не постигла, ты бы давно умерла от голода или простуды. Я тебе еще раз повторяю: сними это!, - бригадир потянулся, чтобы схватить за воротник, но Вера отпрыгнула от него и истерично закричала:

- Отстань от меня, отойди! Я его нашла - оно мое! Что хочу - то и буду носить!

Диггеры остановились и молча наблюдали за Верой, а та еще больше разошлась:

- Что смотрите? Как вы надоели мне со своей тупой поэмой и дурацкими упражнениями! Я есть хочу, я мерзну, мне надоело ходить!…

Вера бы и дальше кричала, но Антончик развернулся и пошел. Диггеры спокойно пошли за ним. Вера осталась одна, глядя вслед уходящим диггерам. Сделав усилие над собой, она сняла пальто и бросило его под ноги. Она догнала цепочку уходивших диггеров и, опустив голову, пошла за ними.

Вера сталась не смотреть в глаза диггерам. Антончик сам подошел к ней и, положив ей на голову руку, тихо сказал:

- В ближайшем поселении Республики я тебя передам местному администратору. Там разыщут Анатолия, и он тебя где-нибудь пристроит.

На минуту Вера представила себе уютную приютскую комнату с веселыми добрыми детьми, где у нее будет теплая постель, настоящая еда; где она сможет учиться по учебникам и потом стать ученой, исполнив мечту своего отца. Но потом в ее памяти всплыла мрачное лицо следователя. Нет! - она просто не сможет ему смотреть в глаза. Нет-нет! Только не это. Вера стала умолять бригадира:

- Анточник, прости меня, прости, пожалуйста. Только не прогоняй меня. Мне нельзя туда. Мне с вами надо.

Антончик не поменялся в лице, тогда Вера обратилась к остальным:

- Я вас очень прошу: простите меня. Вот увидите: я стану диггером, не прогоняйте меня.

Антончик серьезно сказал:

- Ты сегодня в переходе подняла крик. Нам повезло, что нас не услышали враги или хищники. Следующая такая истерика может стоить жизни всем нам.

Он повернулся и пошел дальше. Вера, опустив голову, пошла за ним.

## 3.

Вера с неприязнью смотрела на других детей-диггеров, которые, как будто издеваясь над нею, отлично высыпались, наедались несколькими слизнями и могли часами с воодушевлением учить и повторять Поэму. К ней дети относились, казалось, равнодушно. Однажды, вмиг проглотив свою порцию слизней во время привала, она забилась в угол, поплакать. Вера, откинувшись спиной к стене, смотрела на вытянутые распухшие ноги, думая, что не сможет больше на них встать. К ней подошел Жак. Парень был старше ее года на четыре: у него уже висели на поясе-юбке два секача и он уже имел кличку. Со стародавних времен диггеры с момента посвящения во взрослые, брали себе клички, и никогда уже не произносили в общении друг с другом имен.

Жак присел возле Веры, положив себе на колени ее ноги. Она хотела психануть и одернуть ноги, но ловкие пальцы сильных рук уже делали какие-то невероятные движения по ее икрам. Боль проходила. Казалось, что Жак выдавливает из ее ног боль и усталость. Заглянув в удивленное Верино лицо, он сообщил:

- Меня мать этому научила.

Вместо благодарности Вера быстро поднялась и рявкнула:

- Отстань.

Жак медленно встал и пошел к другим диггерам. А Вера больно закусила себе губу. Она кляла себя за то, что оттолкнула от себя единственного человека их племени, первым заговорившего с нею. Пересилив себя, она подошла к юноше и, спросила:

- Как вы все не чувствуете голода и холода? Научи меня этому.

- А кто тебя сказал, что мы их не чувствуем. Мы же - обычные люди.

- Но по вам этого не заметно.

- Так сделай, чтоб и по тебе заметно не было. Ты пойми, мой желудок также как и твой хотел бы, чтоб в него запихнули больше еды. Мое тело, также как и твое, не прочь понежится в тепле. Но дух диггера сильнее тела. Диггеры переступают через себя, не допуская себе никаких слабостей. Это - залог нашего выживания. Мы игнорируем свое тело. Со временем, если поймешь главное, ты научишься выключать в своем теле то, что тебе не нужно или что беспокоит. И еще, чтобы в голове не застревали мысли о еде, мозги надо постоянно прочищать другими мыслями.

- Это как?

- Ну вот ты зачем к нам пришла? Я так думаю, в приюте тебе было бы лучше.

- Меня следователь к вам привел, чтобы я научилась всему, что умеете вы.

- Значит, эта мысль должна быть у тебя главной. Ты должна подыматься и засыпать с одной мыслью: научиться, научиться, научиться. Учи поэму, учись отключаться, учись управлять собой. Со временем начнешь учиться бою с секачами.

Вера сказала:

- Прости меня за грубость.

- Забудь. Я вижу, что тебе тяжело. В диггеры в таком возрасте редко, кто приходит. А если и приходят, то почти никто не остается… или не выживает.

- Ты поможешь мне выжить?

Жак кивнул.


Диггеры, сами по себе, народ дружелюбный. Но у Веры появился в их бригаде друг. Он относился к ней, как старший брат. Иногда ей казалось, что Жак - это перевоплотившийся Костик. Антончик пообещал следователю, что лично будет заниматься с Верой. Но она его сторонилась, зато подружилась с Жаком. Жак был молодым, но уже опытным диггером и поэтому Антончик охотно перепоручил обучение Веры.

По совету Жака Вера сконцентрировалась на мысли о том, что ей надо быть готовой к приходу следователя. То, что он за ней рано или поздно придет, она не сомневалась. И она должна научиться всему, что умеют диггеры.

Она овладевала искусством управления сознанием и телом. Особенно тяжелым было первое. Она часами очищала свой мозг от мыслей. Вначале та цель, которую ей описывал Жак, казалась ей недостижимой. Как она не старалась, мысли все равно роились, словно тучи назойливых мух. Когда же последняя "муха" покидала пределы черепной коробки, сознание чистым оставалось лишь считанные мгновения. Малейший звук или тень эмоции и ветхий барьер ломался: мысли бешеным смерчем снова врывались в голову. Лишь через долгие месяцы тренировок Вера почувствовала, как ее сознание начинает ей подчиняться: упираясь, бросаясь пригоршнями мыслей, но все-таки подчиняться. Пребывая в чистом сознании, диггер мог сконцентрировать себя на какойто одной мысли. Например, учить объемную Поэму Знаний, содержащую в сжатом виде основные научные знания; причем не просто заучивать ее наизусть, а проникать в суть аксиом, теорем и законов. Не владея учебниками и пособиями, не имея малейшей возможности эмпирической проверки получаемых знаний, диггер знал, как устроена живая клетка; какова реакция алюминия при пролитии на него соляной кислоты и каков механизм ядерной реакции, как будто он все это наблюдал своими глазами в напичканной современными приборами лаборатории накануне Последней Мировой.

Несколько лет спустя Вера спросила Жака:

- Зачем все эти знания диггерам? Это ведь совсем не помогает защищаться от врагов, ходить по переходам и добывать пищу.

- В этом наше предназначение. Великая Марго - основатель свободных диггеров - завещала нам стать народом, хранящим знания. Пока диггеры будут существовать, мы будем передавать эти знания новым поколениям. Когда-то они обязательно пригодятся.

- Но в библиотеках Центра все равно больше информации, чем в вашей Поэме знаний. Их ученые все равно знают больше, чем знаете вы.

- Республика и Центр заняты решением сиюминутных проблем. Их интересуют знания, которые могут давать пищу и лечить от болезней. Такие знания они берегут и даже делают коекакие открытия. Но фундаментальные, систематизированные знания, накопленные человечеством, жившим на Поверхности, утрачиваются. Я не уверен, что сейчас кто-нибудь из ученых Муоса сможет более или менее последовательно изложить теорию относительности. Возможно, там уже нет письменных упоминаний об этом открытии. Но пока живы диггеры, эта теория будет известна людям. Не смотря на последние успехи, Республика, а остальной Муос - особенно, по-прежнему дичают. Люди не желают учиться. Правительство Муоса требует от лабораторий максимальной практической отдачи, а не глубинных исследований. Знания утрачиваются. Когда-то, через пятьдесят, сто, двести лет диггерская Поэма Знаний станет основой для нового всплеска науки. То, что мы держим в своих головах, будет подарком одичавшему человечеству, вернувшемся на Поверхность. Все это пришлось бы настигать долгие тысячелетия. Конечно, наши знания - тезисны. Но доработать теорию в сотни раз легче, чем ее разработать.

- У вас грандиозные планы.- с недоверием подытожила Вера.

Вера не разделяла оптимистичные взгляды Жака. Но Поэму она учила. Часами, сидя на голом полу, погрузившись в отрешенный транс, она со всеми повторяла сухие тезисы диггерской науки.

Одновременно Вера старалась овладеть другим мастерством - управлением своим телом. Она уже не так сильно мучалась от холода и недоедания. Она могла заставить себя не думать об этом. Но изгнание мыслей о потребностях тела облегчало, а не изживало полностью ее страдания. Она научилась спать на голом полу, но это был скорее не сон, а тревожная дрема, в которой сознание непрерывно боролось с ломящимися в него тревожными сигналами тела. Вера была истощена: она с брезгливой тревогой проводила рукой по выступающим ребрам на своей груди. Голова у нее кружилась, ноги еле шли. Желудок истошно требовал наполнения. Вера жаловалась Жаку:

- Я больше не могу. У меня нет сил.

- Ты тратишь много энергии. Скоро ты научишься отключать в своем теле то, что тебе не нужно.

- У меня ничего не получается. Я скорее умру.

- Не умрешь. Твои инстинкты не подчиняются сознанию. Но когда твое тело "поймет", что дальше - смерть, оно сдастся.

Жак был прав. Когда Вера, уже совсем истощенная погрузилась в ночную дрему, ей показалось, что душа покидает ее тело. Она пыталась удержать себя в своей голове, перекатив туда все свои ощущения. И она поняла, что не чувствует тело: не чувствует холода, голода. Ей было хорошо и она в первый раз нормально заснула. Теперь она могла отключать в себе то, что ей не нужно. И смогла не обращать внимания на потребности своего тела.

У Веры обострились зрение и слух. Она видела в темноте на десятки метров. За сотню шагов она могла услышать упавшую каплю и определить, сколько поворотов по коридору пролетел звук, пока достиг ее уха. Она научилась бесшумно ходить. Она научилась читать знаки на полу, стенах и потолке. Оказывается за десятилетия подземной жизни люди оставили на стенах неисчислимое множеством следов: от похабных надписей, начертанных подростками сразу после Последней Мировой, до сложных зашифрованных диггерских обозначений; от следов обуви на наслоении песка до касательных царапин арбалетных стрел.

Овладение телом было лишь этапом к самой вожделенной для Веры ступени диггерского мастерства. Она ждала момента, когда возьмет в руки секачи. Она зачарованно смотрела на других диггеров и особенно Жака, когда они танцевали завораживающий танец с секачами. Казалось, вся энергия подземелий в этот момент вливается в неутомимо кружащиеся волчки, в которых превращались диггеры во время ката с секачами. Диггер с секачами - это не просто диггер с секачами. Это - иная ипостась, гармоничное сочетание плоти и смертельного оружия. Движения опытного диггера абсолютно гармоничны. И в то же время они все время ассиметричны. Казалось, что не одна позиция и не одно движение не повторяются дважды. Диггер постоянно перемещался в трех проекциях: он двигался по полу, крутился, опускался почти до уровня земли, и подпрыгивал, а иногда делал несколько шагов по отвесной стене перехода, вздымаясь над невидимым врагом. Танец диггера со стороны казался просто танцем. Боевые выпады рук и ног танцующего почти незаметны. И лишь видевший диггера в бою знал, что каждое из этих движений смертельно опасно для врага.

Вере казалось, что диггеры в своем умении ведения боя в переходах непобедимы. И она не могла понять линию поведения диггеров - они почти всегда избегали боя. Вере запомнился один случай.

## 4.

Они шли по переходу где-то в районе Дражни. Впереди шла Зоя. Она быстро набросила на светляк накидку, чтоб его не было видно в темноте. Вера уже знала, что это значит, и прислушалась. По переходу, в двух-трех изгибах от них, навстречу кто-то шел. По едва слышным шагам босых ног Вера определила - идущих четверо и это не диггеры. Трое шли размеренно, четвертый - семенил ногами. Диггеры бесшумно отступили назад и скрылись в ближайшем ответвлении перехода, вжавшись в стену. Вера знала - диггеры будут защищаться только в том случае, если неизвестные зайдут в ответвление, где они стояли. Но четверо с факелом прошли мимо. За пол-секунды, пока они проходили мимо ответвления, Вера рассмотрела диких диггеров. Как минимум трое из них. Доходяжные, волосатые, грязные; с дубинами в руках. Три мужчины вели связанную женщину, такую же худую и грязную. Скорее всего - провинившуюся соплеменницу. В племенах диких, скатившихся до полуживотного состояния, женщины приравнивались к домашним животным, предназначенным для работы, секса и воспроизводства племени.

Дикие прошли дальше. Когда они удалились шагов на сто, между ними что-то произошло. Послышались примитивные злобные слова одного из диких:

- Ди, ба! Би, ба!

Вера, уже знавшая нехитрую лексику диких, насчитывавшую пару сотен слов, перевела для себя: "Иди баба! А то бить будем!". Женщина закричала:

- Отпустите меня, пожалуйста! Ну не надо! Возьмите меня, а потом отпустите! У меня - дети маленькие!

- Кри не, ба! (Не кричи).

В тот же момент послышалось несколько глухих ударов. Женщина исступленно закричала, а дикие, продолжая избивать дубинами несчастную, подбадривая друг-друга, кричали:

- Би ба! Би, ба!

Вера недоумевала. Она чувствовала ровное дыхание диггеров, стоявших с ней в ответвлении. Им все равно? Она чуть не рванула не выручку избиваемой, но поняла, что уже поздно. Жертва еще что-то хрипела, а потом перестала издавать звуки.

Было слышно, как дикие протащили несколько метров по полу тело, потом один из них рявкнул:

- Бра ба не. Бра том. (Не бери женщину, заберем потом).

И они пошли дальше, бросив тело. Когда уходивших не стало слышно, светлые диггеры вышли из своего укрытия. Они подошли к трупу, осветив его светляками. На женщину было страшно смотреть: все тело ее превратилось в сплошную окровавленную гематому, причем побои были и недавние и уже зажившие. На ней были остатки комбинезона - такую одежду носили на бывших партизанских станциях Республики. Никаких документов и записок при ней не оказалось, вещей тоже, - все позабирали диггеры.

Судьба пленников диких диггеров была не завидна. Дикие всех захваченных в плен отдавали на съединение змеям или же съедали сами. Еще хуже было пленницам - перед съедением их насиловало вся мужская часть племени. Видимо и эту беднягу вели скормить змеям. Да только она не хотела идти, и поэтому ее убили, чтобы отдать змею труп. Дикие куда-то спешили, но намереваются за телом вернуться.

По команде Антончика труп подняли и понесли. Где-то в слепых проходах коридора нашли брешь в бетонном полу, выкопали яму и закопали погибшую. Зоя, являвшаяся и священником бригады, ее отпела.

Вера молча, с доходящим до отвращения непониманием наблюдала происходившее. Когда они отходили от могилы, она резко спросила у Жака:

- Почему вы дали ее убить?

- Не понимаю смысла твоего вопроса. Они убили ее, потому что они -дикие. Причем тут мы?

- Это я тебя не понимаю! Если бы вы знали, что она не дикая, а пленница, вы бы все равно не вмешались? Вы же могли их в два счета перебить.

- Ну, во-первых, я знал, что она не дикая еще тогда, когда они приближались. У нее походка отличалась от походки диких. Во-вторых, почему мы должны вмешиваться? Они ведь на нас не нападали.

- Ты, и в правду так думаешь, или издеваешься надо мной?! Тебя абсолютно не волнует, что убили беззащитную женщину?

- Нет, мы все скорбим… Мы ее отпели, помолились пред Всевышним за нее… Но мы не должны были вмешиваться. Она - не из диггерских бригад и они не нападали на диггерские бригады. У нас нет никакого права выступать против них. И вообще, что ты предлагаешь? Убить троих ради спасения одного? И поставить тем самым под угрозу безопасность бригады! Нет, у нас другие задачи, и война в их число не входит.

- Мне кажется, вы - бездушные трусы; я была о диггерах лучшего мнения. А вы, оказывается, заботитесь только о себе.

- Ты не понимаешь, что говоришь. Но меня лишь тревожит, что ты потеряла над собой контроль.

Вера замолчала. Она согласилась с Жаком, но лишь в том, что потеряла контроль над собой. Она быстро изгнала из себя жалость, негодование и всю палитру эмоций, вызванных происшедшим. И трезвым остывшим умом все обдумала. Еще недавно ее посещали мысли на всю жизнь остаться диггершей: ей уже нравилась их свободолюбивая аскетичная жизнь, являющаяся восхождением на пути к совершенству духа и тела. Но теперь она на диггерство взглянула под другим углом. Бригады ей показались до циничности зацикленными лишь на своем благополучии. Они не шевельнут и пальцем, чтобы оказать помощь Республике или другим кланам Муоса. Это свидетельствует лишь об одном - диггеры имеют далеко идущие планы. Со слов Жака они уверены в неминуемом одичании всего населения Муоса, сами же постоянно совершенствуются, оставаясь при этом как бы в стороне. Они себя считают высшей кастой и намерены в будущем наследовать Муос. Рано или поздно так и произойдет. Кто знает, возможно через десятилетия диггеры изменят свою миролюбивую политику и просто добьют, а то и превратят в рабов население ослабевших варварских поселений. Нет! Вере однозначно не по пути с диггерами.

Она опять вспомнила следователя. Она не сомневалась, что в данной ситуации он, быстро сориентировавшись в своих параграфах, вынес бы дикарям смертный приговор и спас бы несчастную республиканку. Вера окончательно и бесповоротно приняла решение стать следователем. Никому из диггеров она этого не скажет, даже Жаку. До прихода следователя она с удвоенной силой будет овладевать искусствами диггеров, достигая максимального совершенства. Но ей с бригадами не по пути, их цели - не ее цели!

И раньше Вера холодно относилась к вере диггеров. Их упрощенное модифицированное Православие для Веры, давно уже знавшей, что Бога нет, - было пустой фантазией. После хладнокровного отпевания диггерами убитой с их молчаливого согласия партизанки, Вера стала ненавидеть их трусливую веру. Хотя внешне она продолжала отстраненно участвовать в ритуалах диггеров и чтении Библии.

## 5.

Единственными врагами диггеров, с которыми они открыто вступали в борьбу, попрежнему оставались ленточники. Вымирающая раса, преследуемая всеми кланами Муоса, влачила жалкое существование в самых дальних и убогих углах подземелья. Ленточники по-прежнему совершали набеги на слабые поселения и незащищенные конвои восточнее станции "Московская", но захватить и "облагородить" новых пленников им удавалось все реже. Рождение и пленение новых носителей не перекрывали количество погибающих ленточников.

Бригада Антончика сопровождала торговый обоз Республики от станции "Парк Челюскинцев" к дальним поселениям в районе Зеленого Луга. Трое республиканцев тащили по узким переходам тяжелый электрогенератор на тележке. Антончик поднял руку. Вера уже сама слышала, что впереди в нише кто-то есть. Слабое шуршание и перешептывание прячущихся в засаде не было слышно республиканским рабочим, и они недоуменно переглядывались, на всякий случай испугавшись настороженности диггеров.

Антончик знаками показал отходить. Он пока не желал вступать в бой лишь потому, что не знал, кто находится в засаде. Скрип удаляющейся тележки и топот тяжелой обуви республиканцев был услышан прячущимися. Они выскочили из засады, намереваясь догнать уходящую добычу. Ктото из них крикнул:

- Стойте, несчастные!

Эта фраза выдала в нападавших ленточников. Диггеры сразу поменяли свое решение отступать. Ленточники зажгли факела. Их было человек пятнадцать: мужчины и женщины. Уже давно диггеры не встречали такой большой группы. Антончик, Жак, Зоя и остальные диггеры метнулись вперед. Ленточники закричали:

- Это диггеры! Уходим! Во имя хозяев! Уходим!

Они боялись диггеров, как смерти. Собственно диггеры и были верной смертью для ленточников. Ленточники сделали несколько неприцельных выстрелов из арбалетов и побежали по переходу прочь от диггеров. Трое больных сразу стали отставать и через несколько секунд их остановили смертельные удары секачей по затылкам и спинам. Вера с другими подростками оставалась возле республиканцев с их тележкой. Но она знала, что дальше по переходу - несколько канализационных разветвлений. Ленточники однозначно попытаются разбежаться по сторонам. Хотя вряд ли это им поможет.

Через пол-часа все диггеры вернулись. Один был несерьезно ранен. Она спросила у Жака:

- Ушел кто-нибудь?

- Не думаю.

## 6.

Диггеры всю жизнь обучались, потому что это был их образ жизни. Делали они это старательно, но не торопливо. У Веры были другие цели, и диггерские науки она постигала как одержимая. Поэму Знаний она могла пересказать уже через полтора года. Управлять своим телом на уровне среднего диггера научилась к двенадцати годам. И уже через полгода ей вручили пару секачей.

Вера, сев на пол, положила секачи перед собой и, как завороженная, смотрела на эти смертельно опасные атрибуты взрослого диггера. Приложенные друг к другу они составляли стальной круг с восемью отточенными лучами-лезвиями - как солнце, каким его рисовали в детских книжках. В месте слияния "лучей" - щели для задержания клинка, удар которого парирует диггер. В основании каждого из секачей - утолщение-ручка и над ним - паз для кистей рук. Секач похож на кастет, к которому припаяли большой стальной транспортир, а затем наклепали пять лучей-ножей. Только выглядело это оружие изящно, почти как произведение искусства. Диггеры-кузнецы долгие месяцы по специальным технологиям осуществляли ковку секачей. И свою пару секачей диггер должен был пронести через всю жизнь. А когда диггер умирал или погибал - хоронился он вместе со своими секачами. Случаев утраты диггерами секачей не было никогда.

На секаче не гравировались никакие украшения, кроме нового имени диггера, которому они вручались. На секачах Веры, чуть выше пазов, в которые продевались пальцы, было выгравировано: "Стрела". Такое имя-прозвище она выбрала себе, и только таким именем теперь ее будут называть диггеры.

Начались изнурительные тренировки владению секачами. Часами Вера с другими диггерами разучивала движения, выпады, связки ударов и полные ката. Не меньше часа в день длились спарринги. Для этого диггеры использовали деревянные макеты секачей и деревянные мечи, имитирующие оружие воинов остального Муоса. Удары палками и секачами наносились во время спарринга почти в полную силу и были очень болезненны. За первые месяцы спаррингов тело Веры "украсили" десятки синюшных полос и даже порезов, причиненных деревянными макетами. Но она уже умела превозмочь свою боль и не останавливаться даже после оглушающего удара деревянным оружием в голову.

Во время спарринга с Жаком Вера заметила, что тот наносит удары ей в пол-силы, явно жалея свою подругу. Вера владела оружием хуже. Но теперь кроме обычного желания победить в поединке, у нее появился дополнительный стимул выиграть - она хотела отбить у своего инструктора желание относиться к ней со снисхождением. Вера не раз проигрывала в своей голове их учебные бои и выискивала, где в защите ее оппонента имеется брешь. С горечью Вера пожалела о том, что у нее не три руки, или…

В один из спаррингов Вера и Жак дрались на секачах. Вера чувствовала, что Жак ей, как обычно, поддается. Он более чем удачно парировал все ее удары, и зачастую оказывался в положении, когда мог запросто нанести болезненный ответный удар, ничем не рискуя. Но Жак, как бы случайно упускал выгодный для себя момент, давая фору своей сопернице. В один из таких моментов Вера изловчилась и нанесла Жаку удар ногой в пах. Жак, задыхаясь, согнулся на секунду, но тут же, поборов боль разогнулся и стал в боевую стойку:

- Я что-то не понял…

Недоумение Жака было понятно: классический бой диггера ограничивался нанесением ударов секачами. Никогда диггеры не задействовали во время боя ноги.

Вера видела, как на лице Жака проступил холодный пот - все таки боль он борол с большим трудом. С максимальным равнодушием она ответила:

- Дерись нормально, как со всеми. Не надо мне подыгрывать.

В этот раз Вере пришлось очень тяжело. Удары деревянными секачами загнали ее в угол помещения, в котором они спарринговали. Жак вошел в боевой транс и сражался с ней как с реальным соперником. Вера пропустила уже несколько ударов и на ее теле появились неглубокие, но болезненнее и кровоточащие раны. Вера попыталась еще раз нанести Жаку удар ногой в пах, но тот поставил секачом блок и ступня больно ударилась об острия деревянного макета. Отогнав боль, Вера продолжала отражать удары секачей Жака и в какой-то момент нанесла новый удар ногой, теперь уже по ногам диггера. Жак не удержался на ногах и упал. Вера тут же подпрыгнула, рухнув ягодицами на грудную клетку Жака, и приставила к его шее секачи. Спарринг был окончен.

Все диггеры и даже Антончик внимательно следили за этим боем. Подымаясь с пола, Жак сказал:

- Ты дважды, вернее трижды, применила запретный прием. Ты дралась ногами.

- Кто запретил драться ногами?

- Великая Марго так не дралась. Именно она стояла у истоков боевого искусства диггеров.

- Вот именно: стояла. Но разработанная ею система боя лишь отдаленно напоминает современные боевые приемы диггеров. Ведь они постоянно совершенствовались.

- Да. Но ногами она не дралась вообще.

- И она кому-нибудь запрещала драться ногами?

- Ну я не знаю…

В спор вмешался Антончик:

- Стрела права. Если ей удобней драться ногами, пусть дерется. Запрета на бой ногами никто не налагал и я не вижу смысла делать это. Тем более, результат налицо. Запрет я налагаю только на нанесение ударов в пах.


Не смотря на разрешение Антончика диггеры встретили это нововведение неприязненно. После этого случая каждый диггер дрался с Верой, как с личным врагом, стараясь проучить выскочку. Не смотря на все увеличивающееся количество "тренировочных" ранений, жесткие спарринги только оттачивали мастерство Веры. Правда диггеры уже внимательно следили за ее ногами и провести успешный удар в пах и по ногам ей удавалось все реже.

Вера самостоятельно начала разрабатывать приемы ударов ногами. Она делала растяжку, тренировала держание ноги на весу, придумывала и отрабатывала маховые и толчковые удары. Во время одного из спаррингов она крутанула "вертушку", нокаутировав дравшегося с нею диггера. Все чаще и чаще у нее получались успешные подсечки, удары по почкам и в голову. У нее было явное преимущество: к двум своим секачам, которые были и у ее соперников, она добавила еще два мощных инструмента боя - свои ноги, которые у соперников были не задействованы.

Через несколько месяцев у Веры в бригаде остались только два серьезных противника - Антончик и Жак. Она стала замечать, что и другие диггеры пытаются в спаррингах задействовать ноги. Ее нововведение было принято. Но так работать ногами, как она, не мог никто.


Постепенно временная неприязнь к ней диггеров их бригады проходила. Вера становилась все более уважаемым диггером. Первоначальная ее цель прихода в диггеры была занесена толстым слоем впечатлений, успехов; своеобразной диггерской романтики, соединившей в себе лучшее от вольной жизни североамериканских индейцев, монгольских кочевников и буддийских монахов. И если бы за ней не вернулся следователь, она бы не пожелала бы сходить с пути диггера. Но следователь за ней вернулся.

## IV. СПЕЦНАЗ

1.


Следователь ждал их в Ментопитомнике. Вера внимательно смотрела на этого человека. Он почти не изменился. Разве что седины в голове стало больше. Может быть, несколько новых морщинок появилось. А так, это тот же следователь, который пришел в Мегабанк почти пять лет назад.

Следователь же едва узнавал Веру. От прежней сопливки остались только любопытные зеленые глаза. Ее вытянутое лицо с торчащими скулами и синевой под глазами трудно назвать миловидным. Зато нос у нее был удивительно прямой: не было ямочки выше переносицы и казалось, что начинается нос прямо ото лба. Это делало ее лицо каким-то величественным, похожим на лик древней богини. Абы как обрезанные каштановые волосы клочьями свисали чуть ниже мочек ушей. Следователь быстро осмотрел тело девушки. Выступающие ключицы и ребра, худые но жилистые руки и ноги, маленькие крепкие груди, сбитый в один мускулистый бугор живот. И все тело покрыто царапинами, синяками, ссадинами. Следователь еще раз посмотрел в лицо девушки. В нем было - самое главное. Вера смотрела прямо и уверенно, на лице была написана решительность и огромная сила воли. И она была рада встрече.

Следователь подметил, что в дверь Вера вошла третьей, причем это была не случайность. Она явно была не последним человеком в бригаде. И следователь обратил внимание на кое-что еще. Почти все диггеры не отреагировали на его появление. Кроме Веры, Антончика и какого-то бородатого юноши. Но если Вера была ему рада, Антончик смотрел на него печально, то юноша выдавал явную неприязнь к гостю.

Следователь не стал любезничать с Верой. Он сразу же, не поздоровавшись, задал вопрос Антончику:

- Как она?

- Она - диггер… Один из лучших.

Следователь удовлетворенно кивнул. Потом слегка повернул голову к Вере и спросил:

- Со мной идешь?

Вера не спешила отвечать. Она уже умела скрывать свои эмоции и никто не заметил того головокружительного водоворота в ее голове, сотворенного столкновением двух противоположных течений мыслей.

Рядом с ней находилась ее бригада, ставшая ей новой семьей. За спиной - сотни километров переходов и туннелей, которые принадлежали ей. Она научилась любить эту загадочную неопределенность пути диггера, бесконечность переходов, ауру подземелий. Она прониклась восхождением по пути к физическому и духовному совершенству. Ее не манили станции и поселения большого Муоса с их суетой, жестокостью и извечными противоречиями.

Но она помнила то, что произошло в Мегабанке. Она понимала, что диггеры редко видят Зло, потому что научились его избегать. Но это не значит, что Зло перестало существовать. Оно пронизало весь Муос и пьет из него жизненную силу, пока не вычерпает всю. Десятки тысяч людей на станциях, в бункерах и поселениях стенают и мучаются. И диггеры не являются противовесом им. Она видела перед собой следователя, который хладнокровно уничтожил тех, кто убил ее семью. И рядом с ней стояли те, кто хладнокровно наблюдал убиение дикими бедной республиканки. Нет, свой выбор она сделала давно, еще по пути к диггерам. Она ответила:

- Да, я иду с вами.

Следователь кивнул. По лицу Антончика пробежала едва заметная тень. Жака всего перекосило:

- Вера! Ты же диггер! Ты не можешь так вот просто оставить свой путь и уйти непонятно куда. Ты для меня… для нас много значишь. Ты предаешь нас… Мы же вырастили тебя, передали тебе свои знания… Ты должна остаться…

В порыве Жак схватил Веру за руку. Вера отстранилась:

- Ты теряешь контроль над собой, Жак. Мой путь не с вами. Я ухожу.

## 2.

После выхода с Ментопитомника следователь не проронил не слова. Когда они подходили к Академии Наук, Вера не выдержала и спросила:

- Куда мы идем? В школу следователей? В Университет?

- Нет. Туда - рано.

Это была вся информация, которой поделился следователь о конечной цели их пути.

Они вышли на Академию Наук. Вера раньше никогда не была на станциях метро. До трагедии Мегабанка она не покидала стен этого поселения. Бригада Антончика за все время, пока в ней была Вера, тоже никогда не входила на станции. Возможно, у диггеров это таким же неофициальным табу, как выход на поверхность. А может они боялись большого и открытого пространства станций, где все их преимущества бойцов узких переходов были неприменимы. Если надо было о чем-то переговорить или чем-то обменяться с жителями станции, диггеры останавливались у внешнего дозора и решали все проблемы прямо в туннеле. Но даже сами туннели метро не переставали Веру удивлять. Широкие и длинные, почти прямые подземные магистрали обладали необъяснимой притягательной силой. Чуткий слух диггера улавливал в них помимо обычной палитры звуков, какую-то особенную, не свойственную внеметрошным коммуникациям едва слышную мелодию. Может быть, это были отголоски сквозняков и подземных вибраций. А может сами туннели пели песнь построившей их цивилизации, для жалких огрызков которой они стали последним убежищем. Туннели Веру манили, казалось, они ведут в иной мир, полный тепла, гармонии и благополучия. Пока Антончик решал свои вопросы с дозорными какой-нибудь станций, Вера до боли в глазах всматривалась за спины дозорных, как будто она могла рассмотреть великолепие огромного поселения, звуки которого доносились до ее обостренного слуха. Но вслух о своем желании побывать на станции метро, она не делилась не с одним из диггеров.

И вот она вошла на Академию Наук. Гигантский параллелепипед стометровой длины и десятиметровой ширины, был под потолок застроен жилищами, мастерскими, общественными помещениями. На этой станции, входившей в Восточный сектор Республики, еще просматривались следы прежних хозяев - ленточников. Большинство убогих жилищ так и не перестроили: не было средств, да и желания особого также не было. Республиканцы свою станцию прибирали более регулярно, но ее кричащая дикость по-прежнему резала глаз. Лишь закопченные колонны квадратного сечения с мраморной отделкой внизу, да арки под потолком, - остатки былого великолепия данного сооружения. И даже они едва просматривались за дырявыми стенками уродливых построек, сделанных из грязного картона, кривых досок, рваных тряпок, гнилой фанеры и ржавой жести. Переселенные сюда республиканцы не демонтировали массивные клетки, использовавшиеся ленточниками для содержания пленников-ученых и просто тех, кто дожидался публичного осчастливливания. Такой жест для них был бы слишком расточительным. Клетки обвязали каким-то тряпьем и кусками картона и превратили в мастерские. А одну - самую маленькую - так и оставили в качестве местного изолятора для провинившихся. Даже крюки с блоками на потолке - остаток орудия казни ленточников - приспособили под подъемники для разделки туш. Бедность этой станции была видна и по тому, что лишь несколько жилищ и общественных помещений были покрашены вопреки современной моде Муоса.

Вид Академии Наук разочаровал Веру. Не добавили настроения и местные жители. Их было здесь чуть больше двух сотен. Восторг от победы над ленточниками давно прошел. И люди снова столкнулись с врагами, которых невозможно убить в бою: голодом, болезнями, радиацией и отчаянием. Одевались местные республиканцы конечно лучше ленточников, но намного хуже, чем одевались жители родного Мегабанка. Это было тем более удивительно, если вспомнить, что именно Восточный сектор Республики специализировался на производстве льна. Парадокс объяснялся системой "равноправия" территорий, и "прогрессивными" экономическими отношениями, установившимися в Республике после ее создания. Нововведения развивались годами и были окончательно закреплены введением денежной системы. И именно круговорот льняного сырья и льняной продукции был наглядным примером перекоса в экономике и политике Республики.

Около десятка полей вдоль бывшего центрального проспекта Минска являлись основным источником сырья для изготовления одежды в Муосе. Для того, чтобы выходить на поверхность, восточенцы закупали в центральном секторе или попросту Центре скафандры. Громкое слово "скафандр" совсем не соответствовало тому, что оно обозначало - обыкновенный комбинезон из прорезиненной ткани с герметично припаянными к штанинам резиновыми сапогами. На голову надевалась маска из такой же прорезиненной ткани, с двумя стеклянными окулярами и сменными ватно-марлевыми фильтрами для дыхания. Конечно, были скафандры более совершенные, двухслойные, со свинцовым напылением, со шлемом и с отличными адсорбирующими фильтрами. Ими пользовались сталкеры и исследователи. Но у нищих восточенцев не хватало средств на их покупку. Поэтому они закупали в больших количествах относительно дешевые поделки, которые давали лишь отсрочку от лейкемии и рака.

В тесных неудобных скафандрах они распахивали поля: двое тянули плуг, а один им управлял. Засевали лен, потом его собирали и сушили на поверхности. Одновременно отражали нападения хищников и мутантов. Потом тюки с сухим льном спускали в подземку, грузили на велодрезины и везли в Центр. Лен-сырец продавался за цену, не сопоставимую с вложенным в его выращивание и уборку трудом.

В мастерских Центра лен, обрабатывая специальными растворами, дезактивировали, потом снова сушили, делали из него пряжу и ткани. Ткань, а то и готовую одежду, продавали. Но на их покупку у производителей льна едва хватало денег. Скрипя зубами от такой несправедливости, восточенцы ничего не могли поделать. Только в Центре находились мастерские по дезактивации льна, только они владели соответствующими технологиями, а значит и полной монополией на производство пряжи и тканей. Центровики категорически отказывались сдавать в аренду дезактивационные мастерские. Делегации восточенцев умоляли заменить цепочку купле-продаж на подряд по дезактивации льна-сырца, но центровики не шли не на какие уступки, захватив полностью весь производственный цикл от момента дезактивации до производства готовой ткани и одежды. Работая в безопасных мастерских, они получали сверхприбыли, в отличии от восточенцев, гробивших свое здоровье и едва сводивших концы с концами. Вопрос ограничения монополии по обработке льна не раз подымался депутатами Восточного сектора на заседаниях Собрания. Но они оказывались в меньшинстве - к голосам депутатов Центра добавлялись голоса парламентариев из других секторов, которые не производили льна: этот спор непосредственно их не касался, а значит они поддерживали влиятельный Центральный сектор.

Вера помнила, что у нее дома было, как минимум, три смены одежды из льна и кожи. Вся одежда была окрашена в разные цвета, и украшена вышивкой и различными нашивками из обрезков кожи, разноцветных тканевых лоскутков. Почти все жители Академии Наук ходили во всем сером изо льна и серо-коричневом из кожи. И лица у них были такими же серыми. Вера внимательно всматривалась и не видела в глазах этих людей даже тени упрямой жизнерадостности мегабанковцев или равновесного покоя диггеров.

Следующие станции - Площадь Якуба Коласа и Площадь Победы - оказались богаче и приветливее на вид. Сказывалась близость к Центру. Жителей здесь было раза в два больше. Одеты они были лучше. Правда, жильцы этих станций были не на много радостней, чем предыдущей.

Люди в тесных проходах станций почтительно расступались перед следователем. А на Веру смотрели как-то странно. Сначала она думала, что они с любопытством рассматривают ее одежду и экипировку. Но потом заметила, что глаза многих мужчин застревают на одном месте - на уровне ее груди. Причем у некоторых на лице появляется противная слащавая мина. Она даже несколько раз опустила голову, ища несуществующее грязное пятно или насекомое. Но там ничего такого не было: все чисто, обычная грудь, обычные соски… Грудь! Вера только сейчас обратила внимание на то, что не одна из республиканок не ходила с обнаженной грудью. Порывшись в детских воспоминаниях, она не вспомнила, чтобы так ходила хотя бы одна женщина Мегабанка. Это же относилось и к тем женщинам, которых она встречала в переходах за время своего диггерства. Неужели ходить раздетым - это какое-то табу республиканцев? Вера, подытожив свои мысли, пожала плечами.

Она не замечала, что мужики почти всех возрастов после прохода Веры останавливаются и, не обращая внимания на раздраженные понукивания жен и подруг, пристально смотрят вслед юной амазонке с некрасивым лицом, но таким грациозно-стройным и сильным телом, прикрытым лишь кожаной юбкой, обрезанной чуть ниже ягодиц.

## 3.

За Площадью Победы метрошные туннели преграждала бетонно-водяная заслонка - неудачное ограждение от нашествия ленточников. Недалеко от тупика груз с велодрезин перегружался на небольшие тележки. Вереницы тележек по внеметрошным переходам, названным Обходным Путем, огибали заслонку и выходили в туннель с другой стороны. Там грузы с тележек перегружали на другие велодрезины, которые шли в Центр. Обеспечением обхода заслонки постоянно занималось пятнадцать человек - грузчики, бурлаки и охранники в одном лице. Место здесь было опасное - дикие диггеры то и дело взламывали решетки между Обходным Путем и другими коммуникациями и нападали на караваны, уязвимые в тесноте и темноте подземных переходов. Даже следователь не стал рисковать и дождался очередного каравана. Они без происшествий обошли заслонку и вскоре оказались на Октябрьской.

Вера увидела почти воплощение своих сказочных представлений о великолепии станций. После убожества Академии Наук и Площади Gобеды, Октябрьская встретила их аккуратным геометрическим построением жилищ; безвкусной, но яркой и броской раскраской высокого сводчатого потолка и стен строений. Удивительные колонны здесь не прятались за рядами жилищ, а как бы нарочно были оставлены на виду. Задрав голову, Вера смотрела на сказочное великолепие их чистого мрамора, заканчивающихся утолщениями давно неработающих светильников.

По одежде местных республиканцев было заметно, что отмена уровней значимости не сделала их равными. Ссутулившись и потупив взгляд, по проходу между квартирами слонялись нищие в обносках. Куда-то спешили рабочие в однотипных комбинезонах. Уверенно отмеряли шаги военные и служащие в униформах. Презрительно-надменно взирали буржуа в великолепных просторных комбинезонах и платьях. Но, завидев следователя, новые муосовцы поспешно меняли мину на своем лице на почтительно-любезную, подобострастно отвешивали микропоклон и отступали в сторону, уступая дорогу служителю Фемиды и его странной спутнице.

Еще фантастичней выглядела Площадь Независимости. Поражала сама бесколонная постройка станции со вспарушенным сводом недавно побеленного потолка, торцы которого спрятаны за выступающие карнизы. Здесь постройки на платформе и над путями были выстроены идеально ровно, геометрически правильно окрашены в строгие черные, белые и красные тона.

Вера не успела осмотреть станцию, свернув за следователем в узкий проход, жерло которого выдолбано прямо в стене станции. Пройдя метров двести по каким-то ходам, разминувшись с тремя дозорами, они оказались в бункере. При входе в торцевое помещение бункера Вера мельком прочитала трафаретную синюю надпись на двери: "Командующий Сил Безопасности Республики генерал Дайнеко Павел Павлович". Следователь знаком указал Вере оставаться в приемной, обменялся несколькими словами с сидевшим здесь офицер-адъютантом, и вошел в дверь. Оторвавшись от вороха бумаг на своем столе, офицер-адъютант удивленно пялился на ее грудь.

Дверь открылась, и следователь знаком показал Вере входить. Пока она заходила, Командующий доброжелательно продолжал разговор со следователем, начатый еще до появления Веры:

- Ну, Анатолий Валентинович, видать сразу пяток змеев в Комсомольском озере сдохло, если тебя устроил какой-то кандидат. С нетерпением хочу посмотреть на этого уникума…

Тут генерал увидел вошедшую Веру и сразу запнулся. С открытым ртом, не дыша, он смотрел на Веру с пол-минуты, а потом выдохнул:

- Это шо?

Он употребил не "кто" и даже не "что", а именно "шо", вложив в это определения максимум презрения. Оправившись от первого шока, Командующий продолжал:

- Анатолий, это ты пошутил так? Скажи, что "пошутил" - тебе даже такие шутки прощаю. Поржем вдвоем вдоволь.

Рот генерала Дайнеко начал было растягиваться в улыбке. Но следователь даже не поменялся в лице и улыбка Командующего скукожилась.

- Ладно, промазал. Согласен, ты скорее мертвым шутить будешь, чем живым. А может у тебя профессиональная деградация!? Перенапрягся, перенервничал. Не удивительно - лет десять без отпуска. Так это ничего - я тебе отпуск дам, отдохни…

- Товарищ генерал, у меня все в порядке. Отпуск мне не нужен. Я еще раз докладываю: мною подобран кандидат в спецназ с перспективой выдвижения на должность следователя. Виноват, что не доложил, что кандидат не мужского пола. Просто я полагал, что вы тогда откажетесь меня принять.

- Полагал он! Конечно, отказал бы! Я не верю своим глазам и ушам. Лучший следователь Республики притащил поступать в спецназ голую девку. Да над нами с тобой, дорогой ты мой товарищ, весь Муос ржать будет. Уводи ее на хер, гони туда, откуда привел, и давай забудем эту глупую историю.

Генерал махнул рукой, нервно схватил со стола первую попавшуюся бумажку и уставился в ней, сделав вид, что он читает, показав, что аудиенция закончена. Следователь спокойным официальным тоном продекламировал:

- В соответствии с Положением о Силах Безопасности Республики, в спецназ может поступить любой гражданин Республики, рекомендованный любым действующим или отставным офицером Сил Безопасности, прошедший вступительное испытание. В Положении нет ограничений по полу и возрасту кандидатов. Товарищ генерал, в приемной я оставлю письменный рапорт о подборе кандидата в Особый Отряд Сил Безопасности. Разрешите идти?

Генерал медленно поднял свое бычье лицо с налитыми кровью глазами:

- Ну, знаешь, Чеберук! По-моему у тебя на почве твоих успехов мания величия взыграла. Я тебя предупреждаю: никакой поблажки при приеме в спецназ этой пигалицы не будет. Я сам об этом позабочусь. Если ее убьют при отборе - эта смерть будет на твоей совести. Даст Бог, - оставят калекой, и она до конца дней твоих будет тебе за это благодарна. Ступай. И забери ЭТО с собой. Послушай добрый совет: одумайся и отговори ее.

Следователь по-военному развернулся и вышел. За ним вышло "это".

Когда они шли по коридору прочь от штабного бункера, следователь задал один вопрос:

- Не передумала?

Вера сразу же ответила:

- Нет.

Следователь кивнул. Подумав, Вера спросила:

- Что такое спецназ?

- По ходу узнаешь.

- Я хотела стать следователем.

- Всему свое время. - ответил следователь и ускорил шаг, дав понять, что разговор окончен.

## 4.

После Великого Боя и образования Республики, новые власти задумались о создании единых Сил Безопасности, действующих на постоянной основе. Численность, структура и функции СБ - были причиной долгих споров. В конце-концов порешили сформировать Армию из 300 военных, Особый Отряд (командир, десять офицеров и 40 солдат), и Следственный Отдел из девяти следователей и начальника. Кроме того, в структуру Сил Безопасности входили Штаб и Школа Сил Безопасности. Армия осуществляла охрану важных объектов, обеспечивала стационарное дежурство в наиболее опасных дозорах, конвоировала обозы с товарами, осуществляла масштабные военные операции. Особый Отряд или, проще говоря, - спецназ, задействовался на наиболее трудно выполнимые и важные военные операции, во время военных действий осуществлял поддержку армии на самых сложных направлениях, осуществлял боевую поддержку следователей Республики.

Главной Базой спецназа являлось Урочище - это тупиковая ветвь туннеля, до Последней Мировой соединявшая Московскую и Автозоводскую линии метро. Эта ветка имела вспомогательное значение, поэтому построили ее абы как. Нормально туннель не закрепили, отток вод надлежащим образом не обеспечили, и еще до Войны в нем все держалось "на соплях". Тектоническая волна от одного из ядерных взрывов разрушила систему поддержки туннеля, он рухнул. Остались лишь слепые туннельные обрубки, ведущие к пятидесятиметровому завалу. Именно поэтому последний Президент Республики Беларусь вынужден был строить Большой Проход, переоборудовав пешеходный переход между Октябрьской и Купаловской в снабженный рельсами туннель. Зато теперь образовавшийся тупик стал отличным местом для дислокации базы спецназа. Достаточно широкий и длинный для тренировок, расположенный близко от станции Октябрьская - одной из станций метрополии Республики, стоящей, к тому же, на перекрестке двух линий. И в стороне от постороннего взгляда - чужие сюда не забредали, их отгонял постоянный заслон из сменяющихся спецназовцев на входе в тупик. Телефонная линия обеспечивала постоянную связь Урочища со штабом и руководством Республики.

По мере поступления заданий, спецназовцы группами уходили из Урочища для их выполнения. Работы у них было много, и редко какому солдату или офицеру Особого Отряда удавалось побыть в Урочище больше недели. У самого тупика весь цилиндр туннеля был переоборудован под жилье и служебные помещения. Здесь была казарма для одиноких спецназовцев, общежитие с маленькими комнатушками для семейных, оружейная комната и кабинет командира спецназа. Вся постройка называлась корпусом. Прямо в туннеле располагалась кухня и столовая, учебный класс, тренажеры, мишени для стрельбы, полоса препятствий.

Между заданиями с самого утра до самого вечера члены Особого Отряда обязаны были тренироваться: рукопашному бою без оружия, мечному бою, метанию ножей, стрельбе из арбалетов; тренировать силу и выносливость; изучать настоящих и перспективных врагов из числа людей и нелюдей; получать сталкерские навыки. Бешеного ритма службы многие новички не выдерживали. Таких переводили в армию, где служба была полегче. Но недостатка в кандидатах Урочище никогда не испытывало. Многих манила перспектива стать на полное государственное довольствие и при этом получать денежную зарплату. Тяжкий труд спецназовцев был не заметен штатским. Они видели только сильных подтянутых мужчин в красивой форме, на которых тайком или в открытую, глотая слюну, пялились республиканки всех возрастов: от безгрудых девчонок до многодетных вдов.

На форму и экипировку спецназа Республика не жалела средств: спецназовец только своим видом должен был внушать уважение и веру в силу Республики. Широкие, удобно покроенные, темно-серые камуфляжи спецназовцев не только делали шире и без того крепко сложенных мужчин. Расцветка одежды спецназовцев максимально скрывала их в темноте - на фоне серых туннельных стен и подземных ходов. На ногах - прочные и вместе с тем мягкие кожаные сапоги с завязками, в которые заправлялись брюки. На голове - камуфлированная бадана или каска, обтянутая таким же материалом. За спиной - ножны с мечом, арбалет и колчан с десятком стрел. На кожаном поясе - наручники и несколько метательных ножей. Лицо обычно разрисовано маскировочно-боевым орнаментом из сажи. Фермеры, рабочие и служащие кусали губы, глядя на этих молодцев и сравнивая свою унылую и беспросветную жизнь с яркой и интересной жизнью воина.

Особый Отряд постоянно нуждался в пополнении. Ежегодно он нес потери: убитыми, покалеченными, теми, кто не выдержал нагрузки и перевелся в армию. Раз в пол-года проводились испытания на прием новых кандидатов. И со всех концов Республики к Убежищу сходилось до сотни новых соискателей. Многие пытались пройти испытание уже в который раз.

## 5.

Вера стояла в толпе в начале туннеля. Дабы не смущать присутствующих, Вера одела купленные ей следователем холщовую майку и шорты, завязала на голове платок в виде баданы. Теперь, если не всматриваться, она была похожа на стоявших рядом с ней пацанов, которые волнуясь, переминались с ноги на ногу в ожидании старта. Деловитый спецназовец дал отмашку, и толпа бросилась бежать.

Вера не знала о нравах на испытаниях и поэтому сразу оказалась в числе последних - ее неожиданно несколько раз ударили локтями в грудь, а кто-то грубо дернул ее за плечо так сильно, что она чуть не упала. Но годы беспрерывного хождения и перебежек не прошли даром - она быстро набирала темп, ловко уворачиваясь от захватов, ударов и подсечек тех, кого обгоняла. Перед стартом им сообщили, что на следующий этап испытаний попадут только первые десять бегунов. Вера была еще в середине. Она взбегала на бревна, перебегала ямы, наполненные водой, перепрыгивала барьеры, запрыгивала в смонтированные на высоте окна, карабкалась по лестницам. Войдя в азарт борьбы, она нанесла толчковый удар ногой в спину мужичку, замешкавшемуся перед спрыгиванием с бревна. Мужичок кувыркнулся вниз, Вера его перепрыгнула: у нее не было не времени не желания оглядываться и выяснять, что с ним стало. Впереди было пламя. Спецназовцы, подготавливая полосу, или переборщили с огнем или так было задумано: впереди стояла сплошная стена пламени. Несколько экзаменуемых остановились и нерешительно смотрели на огонь. За стеной огня кто-то истерично кричал. Вера разогналась и, закрыв глаза, прыгнула сквозь огонь. Затрещали выбившиеся из-под платка волосы, жаром полоснуло по голым ногам и плечам. Открыв глаза, в дыму она увидела двух качающихся по полу горящих людей. Один истошно кричал. Пытавшуюся пробиться наверх мысль помочь им, она сразу же вогнала назад и побежала дальше.

Скоро должен был быть финиш. Впереди, иногда оглядываясь, колонной по пятеро бежала группа претендентов. Они были заодно: друг-другу никаких препятствий не создавали. Колонна перекрывала собой весь проход. Пробиться через них не было никакого шанса, до финиша оставались десятки метров.

Вера, сконцентрировавшись, пошла на обгон колонны. Диггеры умели, разогнавшись под углом к стене, быстро перебирая ногами, взбегать даже на отвесную стену на высоту до полутора метров. Вера быстро взбежала на полукруглую стену, но обогнать колонну ей не удалось, она спрыгнула на пол между первым и вторым рядом бегущих. На нее обрушилась серия ударов кулаками и локтями, но они уже пересекали финиш. Спецназовцы перегородили шлагбаумом туннель, выталкивая обратно "лишних". Вера попала в десятку.


Впереди стояли спецназовцы - их было четверо. Стояли они на расстоянии пяти метров друг от друга, все без оружия, босиком и в боксерских перчатках. Но это были взрослые спецназовцы и с каждым из них надо было вступить в бой и выдержать бой в течении минуты. Очередность для прохождения второго испытания была обратной финишированию на первом. Щуплый подросток, прибежавший в десятке последним, должен был первым вступать в бой. Он уже выдохся и, шатаясь, подошел к первому спецназовцу - коренастому прапорщику. Попытался ударить кулаком в улыбающееся лицо здоровяка, и тут же получил оплеуху перчаткой, от которой отлетел в сторону. Прислонившись к стене туннеля, сел на пол, не в силах больше продолжать борьбу.

Второй кандидат был более тренирован. В бой со спецназовцем вступил неумело, но уверенно. Главное было выстоять минуту. Он ее выстоял. Капитан спецназа, наблюдавший за секундомером, скомандовал:

- Смена!.

Второй кандидат пошел к следующему экзаменатору, а третий подошел к правпорщику. Он, закрывшись руками, уйдя в глухую защиту, надеялся просто простоять минуту. Спецназовца разозлило хитро-пассивное поведение кандидата и он провел несколько увесистых ударов, оглушив хитреца, после чего толкнул его ногой в зад, отправив на пол отдыхать.

Офицер снова прокричал:

- Смена!

Внимательно посмотрев на Веру, офицер удивленно сообщил солдатам:

- Мужики! Та самая! Дошла же!

- Будь спок, командир! - ответил прапорщик, похлопывая перчаткой об перчатку. Интерес ко второму кандидату, который вяло отмахивался руками и уже еле держался на ногах, у спецназовцев сразу пропал. Отвесив ему напоследок тумаков, протолкнули дальше. Это означало, что он прошел испытание. Все внимание теперь сконцентрировалось на Вере. Даже шестеро оставшихся кандидатов замерли, поняв, что они соревновались с девушкой.

Вера догадывалась, что означали слова офицера. Командующий дал спецназовцам какие-то указания насчет ее тестирования, и явно не в ее пользу.

Прапорщик, стоявший первым, был самым крепким из них. Он самоуверенно улыбался, рассматривая необычного кандидата. Он даже не подымал руки в стойку, так и похлопывая перчаткой о перчатку. Вера медленно подходила, а потом резко побежала. Спецназовец не понял Верин маневр, подумал, что она хочет пробежать мимо, и шутливо расставил руки. Но в последний момент Вера подпрыгнула и воткнула ребро выпрямленной ноги в лицо прапорщика, который так и не успел убрать улыбку с лица. Во всем Муосе владеть ногами учили только в спецназе. Никто не ожидал, что пришедшая из ниоткуда девушка-подросток сможет сотворить такое. Спецназовец упал на спину. От неожиданности он даже не успел сгруппироваться и сильно ударился затылком о пол. Вера поняла, что она не должна дать ему подняться - второго шанса он ей не даст. Она крутилась вокруг извивающегося на полу спецназовца, ловко отпрыгивая от его ударов, подбивая ноги и руки, на которые он пытался опереться, чтобы встать, и успевая при этом наносить ему удары в болевые точки. Кроме паха - она помнила о запрете Антончика.

Краем глаза она видела, что второй спецназовец дернулся к ней, но офицер рявкнул: "Стоять!" и спецназовец остановился. Еще несколько секунд и офицер прокричал:

- Смена!

Вера подходила ко второму спецназовцу. Тот стоял в боевой стойке, видя перед собой реального соперника. Вера попыталась провести подсечку, но спецназовец убрал ногу, сразу же сделал два коротких шага вперед и провел серию ударов руками. От ударов в голову она увернулась, но один, в живот, отбросил ее назад. Она отключила боль, и сконцентрировалась на цели не пропустить ударов в голову - даже маленькое сотрясение мозга может парализовать все способности диггера. Они сошлись снова. Спецназовец был сильнее, тяжелее Веры. Он на равных с Верой дрался ногами, но намного лучше - руками. Он был осторожен и не спешил. Но в каждой связке хотя бы один удар достигал тела соперницы. Болезненный удар в грудь сбил дыхание. Она отмежевалась от боли, но тело повеления воли слушалось все хуже.

- Смена!

Третий спецназовец не стал дожидаться, пока Вера подойдет к нему. Он подбежал сам и ураганом навалился на нее. Сильный удар в голову отбросил Веру на пол. Боковым зрением она увидела диггера, делающего контрольный замах ногой. Увернулась, поднялась на ноги. Голова кружилась. Перед глазами все плыло. Она с трудом уворачивалась от ударов. Она все реже отвечала и почти каждый раз ее руки и ноги натыкались на жесткие блоки спецназовца.

- Смена! - как с того света прорвалось в мозг Веры.

Вера, собравшись, подошла к четвертому. Обмен ударами. Мощная подача ногой в лицо снова свалила Веру с ног. Из носа потекла кровь. Сознание помутнело. Барьер сломался - парализующая боль прорвалась через заслон и полыхающим пламенем заполнила все тело. Здесь уже не было места диггерским способностям. Оставалась только воля. Вера поднялась на ноги. Сквозь кровавую пелену она видела силуэт приближающегося спецназовца. Превозмогая себя, она подняла руки к голове и прижала их запястьями к лицу.

- Она - наша! - услышала она непонятную команду офицеру. По рукам пришлось несколько ударов - болезненных, но не очень сильных. Потом прозвучала команда:

- Смена!

Вера покульгала дальше, и упала рядом с парнем, который прошел испытание раньше ее.


Уже потом Вера узнала, что за все время существования Урочища не одному кандидату не удавалось победить экзаменующего спецназовца. У уставшего после кросса с препятствиями не было шансов пройти четыре минутные схватки с хорошо обученными и не уставшими экзаменаторами. У Веры тоже не было шансов, даже не смотря на неожиданную победу в самом начале. Но офицер, руководивший испытанием, сам определял способности соискателей, и главным образом - его волю к победе. У офицера была установка обойтись с девушкой максимально жестко, дабы отбить на будущем у слабого пола всякое желание сунуться в мужское дело. Но случившийся нонсенс с одним из самых опытных бойцов Особого Отряда, удивил офицера. Он надеялся, что это - просто случайность, однако девушка выстояла второй и третий бой. Четвертый она бы не прошла. Но она и так сделала больше, чем любой из когда - либо входивших в Урочище новобранцев. Офицер, видел, что девушка уже "плывет". Ему тяжело было разрешить дилемму выбора между указанием сверху и своей совестью. А четвертый спецназовец уже готовился нанести серию сокрушительных ударов полуживой, но все еще стоящей на ногах девчонке. И все таки он дал условную команду: "Она - наша". Это означало, что выбор сделан. После этого бой еще продолжался до истечения определенного времени. Но удары фактически уже принятому в спецназ новобранцу, наносились в пол силы.

Веру тошнило - все таки сотрясение и тупую травму живота она "заработала". Не говоря уже о сломанном носе и десятках сильных ушибов по всему телу. Не стесняясь, она отползла в угол и пыталась сконцентрироваться, чтобы разогнать боль, разрывающую все тело. Рядом ползало еще трое счастливчиков - им досталось меньше, но умением бороться с болью они не обладали. Подняв голову, Вера увидела прапорщика, которого уложила в начале схватки. Он смотрел на нее волком. Ей было все равно.

Она сидела как раз у входа в кабинет Командира Особого Отряда и слышала, как он отчитывает офицера, руководившего отбором:

- Я, капитан, что-то тебя не понял?! Почему она прошла?

- Потому что она прошла.

- Ты издеваешься? Я тебя спрашиваю, почему ты не выполнил приказ?

- Я выполнил, товарищ подполковник. Смею поправить, это был не приказ, а рекомендация. Вы сказали дословно следующее: "Командующий просил, чтобы с девкой, если пройдет первую часть, не церемонились". И все же это указание выполнено. С ней никто не церемонился.

- Не цепляйся к словам, капитан. Ты знаешь, что значат такие рекомендации - ее должны были утащить отсюда под руки. Думаешь, я не слышал твоего: "Она - наша"? Или будешь доказывать, что четвертый не мог ее уложить?

- Мог.

- Что - пожалел девочку? А чего ты не пожалел двоих с ожогами, троих с тяжелыми травмами? У одного, кстати, перелом позвоночника - вниз головой с бревна спрыгнул. Может парализованным на всю жизнь останется. Их - ты не жалеешь! Ты даже не поинтересовался здоровьем не одного из них! А целка в тебе сердце растопила?

- Никак нет. Я приостановил бой, потому что она и так сделала больше, чем кто-либо до нее. Не забывайте, что она первая, кто уложил…

- Не смей! - уже кричал подполковник - Не смей мне напоминать про этот позор! Ты понимаешь, что ты и твой самовлюбленный недоделок сотворили? Вы опозорили спецназ! Сейчас шестеро, не прошедших отбор, пойдут и на всю Республику разнесут, что какая-то засранка замочила спецназовца! У нее после этого должна была остаться только одна возможность ходить - на костылях! А ты дал своим людям откат, сделав ее победителем. И что мне скажешь после этого делать? Как объясняться с Командующим.

- Мы вынуждены ее принять в свой отряд.

- Вынуждены - передразнил подполковник. - Ну что ж, принимай в свою пятерку.

- Моя группа укомплектована.

- Разукомплектуем. Сиплого от тебя перевожу в неукомплектованную пятерку Столбняка. А ее - к тебе. Чего вылупился? Принимай к себе слабое звено и начинай формировать бабский батальон! Свободен!

Капитан вышел из кабинета. Остановился и увидел корчившуюся у стены Веру.

- Слышала?

- Да.

- Через час будет врач. Даю сутки на зализывание ран. Потом начинаем тренировки. Поняла?

- Так точно.

Капитан хотел сказать еще что-то злое, но потом махнул рукой и пошел к своей группе.

Вера поднялась, держась руками за стену. Потом, прижимая одну ладонь к саднившему животу, покульгала в сторону начала тупика. Там, где был старт, она оставила свою юбку с секачами. Ей непременно надо их забрать.

## V. УРОЧИЩЕ

1.


Забрав юбку с секачами, Вера вернулась к казарме. От удара в нос под глазами наливались красные гули. Она еле удержалась от соблазна упасть на пол прямо в туннеле - ей срочно нужно было сконцентрироваться на отдыхе и отключиться. Но отдых пришлось отложить. Капитан - ее начальник - раздраженно спросил:

- Где ты ползаешь?

Все население Урочища, кроме групп, отсутствующих на заданиях, вышло из казарм и участвовало в ритуале посвящения новобранцев. Растягивать формальности здесь было не принято - завтра новеньким предстояло начинать тренировки, а может быть и вступить в бой. Поэтому их, полуживых после экзамена, сразу же приводили к присяге. Капитан потащил Веру к поставленному посреди туннеля столу, застеленному каким-то древним выцветшим сукном когда-то красного цвета. Он вложил в руку Веры меч, ее левую ладонь прижал к лежащей на столе Библии.

- Читать умеешь?

Вера кивнула. Капитан ткнул пальцем в измятый лист бумаги, лежащий на столе рядом с Библией:

- Громко и внятно!

Вера не совсем понимала, что от нее хотят. Ей на минуту показалось, что над ней просто хотят поиздеваться. Архаичный ритуал казался ей каким-то глупым фарсом. Она быстро осмотрелась. Нет. Все предельно серьезно. Офицеры, солдаты, женщины, дети, недавно принявшие присягу новобранцы - все стоят и смотрят на нее. Внимательно, кто-то с удивлением, кто-то с неприязнью, но никто - с насмешкой. Вера опустила глаза к тексту присяги. Медленно она начала читать рубленные слова текста, который здесь считали священным:

- Я, вступая в ряды Особого Отряда Республики, даю клятву Богу, даю клятву Республике, даю клятву воинам живым и воинам павшим, даю клятву народам Муоса, отдать себя всего без остатка борьбе с врагами Республики. Отдаю свою жизнь Республике, свою волю - командирам, свою судьбу - служению Закону. Клянусь достойно умереть в бою или предать себя смерти, если таков будет приказ. Клянусь по приказу беспрекословно уничтожить любое существо в Муосе и вне его, кем бы оно не было. И если я нарушу данную клятву, пусть меня немедленно покарает рука товарища.

Командир особого отряда, стоявший по другую сторону стола, потребовал:

- Подыми меч.

Вера не совсем поняла приказ. Капитан схватил ее за правую руку и поднял ее так, что рукоятка меча оказалась на уровне груди девушки, а острие было обращено вверх. Меч был остро заточен, но на клинке виднелось множество зазубрин. У эфеса на лезвии были выгравированы в разное время слова: "Бобер", "Кол".

- В боях с этим мечом в руках геройски погибли два спецназовца. Бобер и Кол были добрыми воинами. Они убили этим мечом многих врагов. Теперь он твой и это - большая честь для тебя. Не опозорь это оружие.

Не смотря на пафосный тон, командир сказал это с тенью пренебрежения к Вере. Как будто хотел показать, что уже скоро у меча будет четвертый владелец. Вера спокойно ответила:

- Не опозорю.

Ответ Веры был нарушением ритуала, но командир промолчал. Он развернулся и пошел к блоку. Так просто была закончена церемония. Все стали расходиться. Из-под носа Веры унесли стол с сукном и Библией. Она же так и стояла с заплывшими глазами, с мечом в руках, не зная, что делать дальше.

- Пошли что ли. - грустно сказал ей подошедший сзади капитан.

## 2.

До этого у Веры не было времени рассмотреть своего командира. Крепкий коренастый мужик. Лет под сорок. Как у большинства из спецназовцев - стрижка с обрезанной на нет челкой. Это делало его похожим на древнеримского воина. Широкое лицо с грубыми чертами. Но вот глаза - в них тоска, необычная для смелых и самоуверенных спецназовцев. Теперь она его узнала. Это тот офицер, который вместе со следователем и своими солдатами уничтожил логово чистильщиков, напавших на МегаБанк.


После подавления властями Центра восстания на Институте Культуры, отец Сергея со своей семьей был переселен на опустевшую после репрессий станцию. Он был хорошим сапожником и на новом месте вскоре дорос до УЗ-5, возглавив обувную мастерскую. Дела шли хорошо, их семья жила в достатке, в ближайшее время отец должен был стать инспектором обувных и одежных мастерских с присвоением ему четвертого уровня значимости. Нашествие ленточников на их далеком от восточных рубежей Институте Культуры казалась преувеличенной. Если бы не потоки беженцев из Америки. Эти люди бросали свои дома, присягали на верность Центру, соглашались становиться УЗ-7 и даже УЗ-9, только бы их защитили от монстров в человеческом обличии.

Потом к ним на станцию пришел монах. Люди выходили из жилищ и мастерских просто поглазеть и послушать какого-то чудака. Но простые и глубокие слова Посланного переворачивали их сознание вверх тормашками. Жители станции: рабочие, фермеры, администраторы, военные всех уровней значимости припали на колено, приветствуя Посланного. Администратор станции, решив, что это - новый бунт, бросился на меч. Даже Сергей, будучи еще пацаненком, понимал простую и доступную речь Посланного. В общем порыве он присел на колено и радостно кричал: "Я приветствую тебя, Посланный".

Все мужское население станции собиралось на Последний Бой. Он с матерью провожал отца и четверых братьев. Если бы он был года на два старше - пошел бы с ними.

Через пару дней стали возвращаться победили: изможденные, изувеченные. Сергей встречал их в дозоре - с уходом взрослых мужчин дозоры перекрывали женщины и подростки вроде него. Немногие вернувшиеся из ада не только не могли рассказать, что стало с его братьями и отцом. Они толком не могли объяснить, как проходила битва. Они не хотели об этом говорить, не хотели этого вспоминать.

Сергей остался с матерью. С малолетства отец учил его делать обувь. Он бы ничем другим и не хотел заниматься в этой жизни. Но власти молодой Республики задействовали всех мужчин на более опасных работах. Молодой Сергей попал в Армию. После Великого Боя нужно было бороться с остатками ленточников, разбуявшимися дикими диггерами, бандитами, мутантами.

После тихой жизни на Институте Культуры Сергей увидел другой Муос: полный опасности, смерти и отчаяния. Он был хорошим солдатом. Но пребывание в состоянии постоянной войны, когда гибли его товарищи, а врагов становилось все больше, его душу заволакивал мрак неотвратимой безысходности. В это время умерла его мать, Сергей остался совершенно один. Ему хотелось заглушить тоску, оказавшись на острие битвы с врагами Республики. С первой попытки он поступил в спецназ. Еще больше битв, крови, смертей. Вскоре он стал офицером, а потом - командиром спецназа. Солдаты его уважали, генерал ценил Глава Администрации знал в лицо и при встрече здоровался за руку.


Три года назад Сергей Зозон возглавлял операцию по присоединению группы поселений Кальваристы вблизи станции Молодежная. Свободные поселения, не пожелавшие войти в состав Республики, такие как Кальваристы, называли варварскими. Варвары - бывшие союзники по Великому Бою, также называвшие себя землянами, теперь чаще становились врагами и нарушали границы Республики. Голод заставлял их нападать на тех, с кем они когда-то победили ленточников.

Три дня назад Кальваристы напали на Молодежную, перебили дозор, угнали свиней и забрали продукты. Варвары называли себя Кальваристами, потому что их поселения находились в подземельях промышленного квартала по улице Кальварийской. Мужчины, женщины и дети брились налысо и делали на голове татуировки в виде змей и пауков. Хотя и выглядели они зловеще, по отношению к Республике до сих пор вели себя дружелюбно. Но вот десяток бритых воинов с татуировками, под видом торговцев проникли в ночное время на станцию и совершили страшное преступление. Закон Республики требовал немедленного усмирения агрессоров и присоединения поселения.

Армия окружила Кальваристов, взяв их в осаду. На удачу вне родных поселений оказалась торговая группа Кальваристов, которую взяли в плен. Не выдержав пыток, одна варварка согласилась помогать спецназовцам. По Поверхности она провела Зозона с тремя пятерками спецназовцев к наружному входу в одно из поселений Кальваристов. Нашла потайной вход и впустила туда спецназовцев.

Спустившись по крутой лестнице, они столкнулись с Кальваристами. Это были женщины и дети. Человек пятнадцать. Мужчин у Кульваристов, как и в Республике, было мало. Поэтому почти все мужики, и даже наиболее воинственные женщины, были задействованы на баррикадах. Нападения с Поверхности никто не ожидал, и охранять хорошо замаскированные выходы, как бы на всякий случай, направили самых слабых. "Защитники" были перепуганы появлением группы незнакомцев в скафандрах. Они неумело держали в дрожащих от страха руках арбалеты и копья. Один арбалетный залп - и половину бритоголовых падет, остальные станут жертвами спецназовских мечей. Но Зозон поднял руку, не дав своим людям сделать их работу.

В свете прикрепленного к стене факела обороняющиеся выглядели жалко. Они вжимались в стену. У девушки, кажется беременной, тряслись губы. Какой-то пацан обмочился. Они были на грани истерики. Зозон, насколько мог спокойно, произнес:

- Бросьте оружие. Мы не причиним вам зла…

Он не успел договорить. Угольные фильтры исказили его голос. Кальваристы не расслышали слов, которые показались им рыком чудовища. Их нервы не выдержали - они стали стрелять и вопить, некоторые побежали. Через минуту все было кончено. Пятнадцать бритоголовых трупов лежало на полу помещения. От единственного рассеянного залпа Кальваристов погиб спецназовец и ранены еще двое, включая самого Зозона - стрела навылет пробила ему плечо.

Все же они закончили захват Кальваристов. Появившись с тыла, они быстро сломили сопротивление варваров, уничтожили тех, кто был с оружием. На складах были найдены захваченные на Молодежной продукты, в загонах - угнанные свиньи. Варвары пытались врать, ссылаясь на то, что кто-то из убитых мужчин нашел все это в переходах неподалеку от их поселений. Но после нескольких зуботычин они перестали нести эту чушь.

Кальваристов рассортировали: наиболее опасных распределили по верхним помещениям Республики, прочих -разослали по разным станциям и поселениям, детей - в приют. Народ Кальваристы перестал существовать без надежды на возрождение. Их поселения были переименованы и заселены переселенцами со всей Республики.


Вместо повышения в звании после успешной операции майора Зозона ждал допрос следователя. Кто-то донес на него. Следователь уже допросил всех спецназовцев, участвовавших в операции, пленную Кальваристку. Бывший спецназовец, боевой товарищ Зозона - теперь был следователем и вел допрос. Он сидел на лавке в кабинете Зозона, смотрел ему прямо в глаза, но вел себя совершенно отчужденно, как будто видел своего сослуживца в первый раз:

- Почему, столкнувшись с заслоном Кальваристов, вы запретили своим подчиненным его уничтожить?

- Потому что там были женщины и дети.

- Они были вооружены?

- Да.

- Оружие было взведено и обращено на вас?

- Да.

- Они представляли угрозу для вас и вашего отряда?

- Я думал, что смогу их убедить сдаться без боя…

- Отвечайте прямо на вопрос!

- Да, конечно, раз у них было оружие - они были опасны, но варвары были испуганы и я думал…

- Меня не интересует, что вы думали. Отвечайте только на мои вопросы. Они подпадали под определение "вооруженный противник", предусмотренную Положением об Особом Отряде Республики?

- Да.

- Вы выполняли задание, подпадающее под определение "специальная операция"?

- Да.

- Что в соответствии с Положением необходимо делать с вооруженным противником во время специальной операции?

- Незамедлительно уничтожить.

- Своим жестовым приказом вы не дали спецназовцам выполнить требование Положения о незамедлительном уничтожении врага?

- Да.

- Если бы вы этого не сделали, спецназовцы открыли бы огонь первыми?

- Да.

- … и уничтожили бы большую часть оборонявшихся, сломив сопротивление оставшихся.

- Наверное…

- Что значит "наверное"? Вы сомневаетесь в боевых способностях своего отряда? Или отказываетесь от своих слов? Если я правильно вас понял, Кальваристы были настолько перепуганы, что один арбалетный залп полностью сломил бы сопротивление тех, кто остался бы в живых.

- Да! Если бы мы дали первый залп, Кальваристы бы не сделали не одного выстрела.

- То есть ваши действия привели к гибели одного спецназовца и ранению двоих, в том числе вас; поставили под угрозу выполнение операции?

- Да! - почти кричал Зозон.

- Что вы скажете в свое оправдание?

- Я не хотел убивать женщин и детей.

- Вы не захотели убивать вооруженного противника. В Положении есть оговорка или исключение, касающееся пола и возраста вооруженного противника?

- Нет!

Следователь поднялся и, выходя из кабинета, потребовал:

- Соберите своих людей!

Зозон не боялся смерти. Лучше бы ему дали возможность погибнуть в бою, чем прилюдно, в присутствии своих подчиненных выслушивать приговор. Может быть лучше, чтобы он был смертным. Он выберет смерть от меча - умелый взмах следователя и для него все закончится. И без того напряженная тишина в Урочище после слов следователя "Именем Республики!" стала гробовой. Следователь, постоянно рубя ссылками на параграфы, сообщил о ходе проведенного расследования. Бесстрастно перечислил все нарушенные пункты Положения, Присяги и Закона Республики. Формулировки были жесткими и четкими, приговор был составлен и аргументирован безупречно, зачитан таким тоном, что не только у присутствующих, но и у самого приговоренного не оставалось сомнения в справедливости любого наказания оступившемуся офицеру. Но концовка была несколько неожиданной:

- … в соответствии с пунктом 3 параграфа 317 за содеянное командир Особого Отряда Республики майор сил безопасности Зозон Сергей подлежит наказанию в виде смертной казни. В соответствии с пунктами 2, 7, 9 параграфа 19 мною учтены, как смягчающие ответственность обстоятельства, заслуги приговоренного перед Республикой; совершение им преступления по мотивам ложного гуманизма при отсутствии корысти и иной личной заинтересованности; а также принятие им исчерпывающих мер к устранению последствий содеянного и успешное выполнение задания, во время которого было совершено преступление. В соответствии с параграфом 16 мною принято решение о признании данного случая исключительным и замене смертной казни на более мягкое наказание - лишение должности и специального звания. С момента окончания зачтения приговора бывший командир Особого Отряда Республики майор сил безопасности Зозон Сергей разжалован в солдаты со званием рядовой. Именем Республики!

Следователь выхватил оба меча, сделал ими ловкие взмахи, и майорские погоны Зозона упали на пол. Следователь развернулся и пошел на выход из Урочища. Присутствующие расходились. Никто не подошел к презренному осужденному и не поддержал своего бывшего командира. Он так и стоял, опустив голову, глядя на обрезанные тряпочки погон. Первым порывом было броситься на меч. Но самоубийство - это слабость, не достойная спецназовца. Смерть он сможет найти в бою.

Его определили в пятерку на место спецназовца, который погиб по его вине. Зозон искал смерть, напрашиваясь на выполнение самых рискованных заданий. Но у смерти были другие планы. Офицеров не хватало, и уже через год Зозону было присвоено звание лейтенант, он снова возглавил пятерку. Еще через полтора года, после серии удачных операций, он стал капитаном.

У Зозона было две жены и четверо детей. И ни одну из жен он себе не выбирал, кровным отцом для детей не был. Они ему остались от погибшего товарища. Таков обычай в спецназе, да и в армии тоже. Если спецназовец не возвращается с задания, его жена или жены с детьми должны уйти из Урочища. Пенсии в Муосе для жен погибших не платили. Вдовы могли остаться в Урочище, только снова став женами кого-то из спецназовцев. Поэтому женатые воины договаривались со своими сослуживцами взять заботу о семье в случае смерти в бою. После того, как его друга перекусил змей, Зозон должен был выполнить данное обещание и переселиться в квартиру погибшего. Не с одной из жен Зозон не сблизился, с детьми отношения поддерживал формальные и своими семейными обязанностями тяготился.

Чтобы враз разрешить все свои проблемы, он просился определить его в Черную Пятерку. Так называли особую группу, набиравшуюся из наиболее опытных спецназовцев. После того, как спецназовцы уходили в Черную Пятерку - его больше никто не видел. Жили они в отдельном бункере где-то в Центре. Их семьи оставались на пожизненном содержании в Урочище. Черная Пятерка выполняла наиболее сложные и опасные задания, содержание которых составляло государственную тайну. Поговаривали, что они, передвигаясь под землей и по поверхности, разыскивают отдаленные военные бункера, расположенные где-то в окрестностях Минска и пытаются пройти в таинственные и полные опасностей Шабаны. Этого никто точно не знал, но попасть в Черную Пятерку хотели многие. Зозону отказывали, не объясняя причин. Для себя он решил, что это - из-за его судимости.

## 3.

Веру осматривал пожилой врач. Он пришел намного позже, чем обещал Зозон - слишком много пострадавших было по результатам экзамена. Врач был удивлен увидеть среди новобранцев спецназа девушку. Констатировав перелом носа, сотрясение головного мозга и ушибы, доктор рекомендовал недельку отлежаться. Вера грустно ответила:

- Мне завтра - в строй.

Доктор с жалостью посмотрел на Веру:

- Ну и чего ты, дочка, сюда полезла?

- Мне надо.

- Надо ей, - передразнил доктор. - Смерти себе ищете. Это чудо, что ты переломом носа отделалась. Двое костер какой-то неудачно перепрыгнули. Подкопченные сейчас, все в бинтах, как мумии. Ну ничего - жить будут. Рожи, конечно, подпорчены. Но при нашем недостатке мужиков, девок залежалых в мужья и им найдут. А вот один хлопчик с Октябрьской на экзамене позвоночник сломал. Какой-то рьяный претендент его ногой толкнул, обогнать так спешил. И бедняга с высоты вниз головой упал.

Врач не заметил, как Вера поменялась в лице, и продолжал:

- Для него игра в солдатики закончилась. Парализован он. До смерти горшки за него выносить будут. Так ты представь: он уже в Университете учился на агронома. Не глупый, значит, раз поступил. Год доучиться осталось. Нет!: третий раз подряд в этот ваш спецназ рвался. А сейчас рыдает и волосы на себе клочьями рвет. Мысленно, конечно, - руки то не работают. Мать его, значит, была против спецназа. Конечно, любая мать была бы рада сыну-агроному. Это ж - уважаемый человек, и заработок побольше моего будет. Не то, что какой-то там безымянный вояка, который сегодня есть, а завтра убьют. Мать запрещала, а он - в-тихаря от нее в Урочище бегал. Добегался. Мать, как узнала, кричит: "Мне его не несите даже! Пусть его армия досматривает, раз он ее так полюбил!". А я ее не осуждаю - все правильно! Это он мать свою содержать должен был, а не она его. Хорошо, что Республика приняла закон об одиноких инвалидах и эвтаназии. Недельку поваляется у нас в лазарете, а потом будь добр - отправляйся в верхние помещения. Коль не можешь себя прокормить и никто тебя кормить не собирается - нечего место занимать и своим видом и без того несладкую жизнь людям отравлять. Там ему выделят лежак в дальнем углу и пару картофелин в день, чтоб не сдох сразу. А не хочешь - подписывай бумагу, получай десятикратную дозу опия и приятный отход в мир иной тебе обеспечен, причем за государственный счет. Так что ты, девочка, легко отделалась. Пока отделалась. В следующий раз повезти может меньше. Присягу уже приняла?

- Да.

- Плохо! До присяги могла отказаться, а сейчас, насколько я знаю, уже поздно. Но для тебя могли бы исключение сделать - ты ж сама исключение здесь. Иди, просись, дочка, пока не поздно. Говори: так, мол, и так: простите дуру, сглупила я, не смогу, не выдержу, только подведу вас всех… А не отпустят, так вот что я советую: ты этого, ну… забеременей короче. Ну не будут же тебя с пузом заставлять бандитов ловить. А я, чуть что, подтвержу, что с медицинской точки зрения ты в армии служить не можешь…

- Нет, доктор. Я буду служить.

- Хм… Ну смотри… Ладно, засиделся я с тобой. Обезболивающее дать? Могу даже опия немного прописать на первые дни. Тебя ж уже завтра погонят.

- Перетерплю.

Вера отвечала рассеянно. Она уже понимала, что тот парень сломал позвоночник из-за ее удара. Но волна самобичевания не успела ее охватить. По диггерской методике она расчленила ситуацию на составляющие: правилами нанесение ударов во время преодоления полосы препятствий не запрещалась, она шла к цели и этот неудачник стоял на ее пути. Любой другой просто бы спрыгнул с бревна, а этот оказался неуклюжим - значит, сам во всем виноват. Конечно, если бы она знала, что он упадет вниз головой, и наступят такие последствия, она бы нашла другой способ его обойти. Но предвидеть она этого не могла, а, значит, не виновата. Что ей дальше делать? Проведать парня и признаться ему во всем? Это ничего не даст - ему будет еще больнее от того, что причиной его страданий оказалась более ловкая, чем он, девушка. Как-то помочь ему она тоже не может. Вот и все! Логически выстроенная стена доводов вытеснила неуместное чувство вины раз и навсегда.

## 4.

Зозон просил выделить Вере, как единственной женщине в отряде, отдельную квартиру, тем более что одна пустующая в блоке Урочища была. Но командир злорадно напомнил, что квартиры выделяются только женатым, а для холостяков и, соответственно, холостячек существует казарма. Подполковник еще раз прошелся по мягкотелости Зозона, напомнил, что эти проблемы себе нажил он сам.

Зозон завел Веру в казарму - длинный отсек блока Урочища. с десятком трехярусных кроватей, установленных перпендикулярно. Казарма, собственно, - это часть туннеля, отгороженного двумя поперечными перемычками, отделявшими ее от других помещений блока, и одной продольной стенкой на две трети ширины туннеля - за этой стенкой шел коридор, соединявший все помещения блока. Солдатское жилище вид имело довольно унылый - приплюснутый с одной стороны большой цилиндр. Единственной окраской стен и потолка являлись потеки сочившейся в туннель влаги. Десяток трехярусных кроватей уходили под самый свод. Кровати расположены настолько близко друг от друга, что протиснуться между ними можно только боком. Собственно не кровати это, а деревянные нары с топчанами. Топчаны отсутствующих идеально застелены единообразным, выцветшим от времени, но чисто застиранным льняным бельем. На трех полках в закругленной нише туннеля, протянувшихся на всю длину помещения, аккуратно сложено все имущество спецназовцев. На крюках, вбитых в стойки кровати, - их многочисленный арсенал: мечи, арбалеты, колчаны, портупеи с кинжалами, метательными ножами, наручниками и прочей амуницией. Не смотря на внешний порядок, в казарме стоял тяжелый запах мужских тел, перегара и чего-то еще.

Капитан кивнул на свободное место. Вера, отказалась от ужина, залезла на второй ярус и отключилась.


- Подъем!

Вера открыла глаза, вернее один глаз. Ощупала изменившиеся формы лица. Оглядела казарму, ища зеркало. Зеркало она не нашла, хотя и на ощупь было понятно, что она сегодня не красавица. Но чувствовала он себя сегодня все таки лучше.

Спецназовцы потягивались, сползали с кроватей, одни начинали их застилать; другие, шаркая ногами, не спеша шли на выход - в туалет и к умывальникам. Пока Вера думала, чьему примеру последовать, раздался крик дневального:

- А ну, салаги, чего развалились! В сказку попали? Сейчас я покажу вам сказку, бля! Сейчас я, шланги, с вас мамкино говнецо быстро выкачаю!

Это относилось к вчерашним новобранцам. Пока здоровенный спецназовец с сержантскими лычками с нескрываемым удовольствием изрек эту тираду, он дважды ударил ногой по кроватям, на которых рассеянно моргали сонными глазами Верины однокашники. Поняв, что поход в туалет в ближайшее время ей заказан, Вера стала спускаться с кровати. Дневальный сжал своими ручищами ее худые бедра и потянул вниз, от чего она чуть не упала. Он тут же сильно ударил ее своей ладонью ниже спины и больно сжал ягодицу, как бы подталкивая вперед. Вера чуть не потеряла контроль над собой, она повернулась и посмотрела сержанту в глаза. По его лицу расплывалась похабная улыбка:

- Ну че, коза, вылупилась? Давай на выход дуй.

Вера сказала себе: "Не сейчас!" и быстро пошла на выход. Хотелось в туалет, ныли вчерашние раны. Но она настроила себя на физическую нагрузку и побежала с двумя парнями по вчерашней полосе препятствий. Сзади бежал сержант, подгоняя отстающих пинками и повторяющимися глумливыми эпитетами. Парням вчера досталось меньше, чем Вере, но боль и усталость они переносили тяжелее. Поэтому Вера, к расстройству сержанта, все время бежала впереди.

Когда пацаны выдохлись, сержант смачно охарактеризовал их никчемные способности и погнал всех троих на снаряды. Вера быстро переконцентрировала свои силы на конкретных упражнениях и поэтому и здесь у сержанта не было возможности вдоволь поиздеваться над нею. На перекладине он стал грубо "помогать" ей подтягиваться, умышленно хватая за бедра чем повыше. Вера замечала, что такую рьяную помощь спецназовец оказывает только ей. Но она перетерпела и это.

- Что-то ты, Солоп, так разошелся сегодня. - крикнул Зозон, наблюдавший со стороны "утреннею зарядку" - Совсем загонял молодых. Давай, пусть идут в столовку. Нельзя так сразу, от вчерашнего не отошли еще.

- А это он, товарищ капитан, не их, а ее так гоняет. Он же до молодых девок слабой очень. - со смехом вмешался стоявший рядом старшина из пятерки Зозона.

- У него жены не старые, вроде как.

- Старые - не старые, но уже совсем не девочки. А тут такая свежесть в поле зрения появилась.

- Не твое сраное дело, Фойер. Послезавтра ты дневальным будешь - вот и гоняй их, как знаешь. А я буду делать так, как надо. Развели тут детство, бля.

Солоп, злобно плюнув на пол, пошел в столовую. Новобранцы пошли за ним.

## 5.

После отбоя Вера еле влезла на свою кровать. Она, конечно, привыкла к аскетическому образу жизни диггеров, их длительным тренировкам, длинным переходам. Но диггерское восхождение к совершенству было постепенным, медленным и органичным. Путь диггера не разрушал организм; он совершался волевым усилием, но не нарушал гармонии.

У спецназа были другие цели. Солдат спецназа мог умереть в бою уже завтра и не имело смысла растягивать процесс создания воина на годы и даже месяцы. С утра до вечера спецназовец должен был тренироваться. В течении дня у него были прием пищи, небольшие перерывы, но главным отдыхом была смена занятий. Изнурительные и монотонные тренировки прекращались для спецназовца только на время выполнения операций. Поэтому воины особого отряда с нетерпением рвались в бой. И в этом не было и тени лукавства или какого-то патриотичного пафоса - естественное желание отдохнуть.

В одной из лабораторий центра для Особого Отряда изготавливали анаболики и допинг, в состав которого входил амфетамин. Употреблять эти добавки спецназовцев никто не заставлял, но без них выдержать нечеловеческие нагрузки было невозможно. Такая система обучения и тренировок изнашивала организм спецназовцев. Но это мало волновало, как командиров, так и самих воинов - основной причиной смертности в спецназе все таки была гибель в бою, а не инсульт или истощение…

Худенький тюфяк на втором ярусе кровати показался для Веры толстой периной. Но, не смотря на усталость, не смотря на приятную мягкость постели, она не могла уснуть. Тесное, жаркое, затхлое помещение казармы, насквозь пропитанное запахом мужского пота и долго не стиранных портянок, разрываемое надрывным храпом и тревожным сопением спецназовцев, давило на нее. Ее тянуло в свободу переходов и туннелей с их бодрящей сыростью и едва слышной палитрой звуков. Вера могла бы заставить себя заснуть и здесь, но решила не изменять многолетней привычке. Она соскользнула с кровати и вышла в туннель. Дневальный у входа едва повел бровью, решив, что Вера идет в туалет. Она отошла вглубь туннеля, на полосу препятствий и оказалась как раз между блоком и блокпостом входа в Урочище. Ей нестерпимо захотелось стать снова диггером. Раздевшись до гола и одев свою юбку, она улеглась на приятную прохладу бетона и почти сразу отключилась.

Сон диггера отличается от сна обычного человека. Спя, диггер не спит в прямом смысле слова. Он отключает сознание, но не органы чувств и рефлексы. И вот в сознание спящей Веры слух донес звук приближающихся шагов. Что-то подсказало, что этих шагов надо опасаться и Вера проснулась. Она узнала его по походке и тяжелому сопению. Она уже догадывалась, что будет дальше, и первая растерянность сменилась трезвой решимостью. "Это даже хорошо - подумала Вера, - с этим надо кончить раз и навсегда!".

Он нагнулся. Тяжелая рука схватила Веру за бедро и потянулась выше. Не открывая глаз, Вера твердо сказала:

- Солоп, отвали.

- Че ты сказала, засранка? От тебя не убудет.

Вера открыла глаза и, не двигаясь, сказала чуть громче:

- Солоп, ты будешь потом жалеть.

Но спецназовец уже стаскивал с себя штаны:

- Ты че возомнила себе, сучка? На халяву ворвалась в команду мужиков и думаешь целкой здесь остаться? Хочешь жить - не ломайся. Вот что выбирай: будешь моей или общей. А пискнешь - голову откручу…

Распалившись, Солоп одной ручищей сжал Вере грудь, а вторую попытался засунуть ей под юбку.

В ту же секунду Вера выхватила из-под себя секачи и резанула ими. Солоп, который уже почти опирался на руки, от неожиданной боли завалился на пол. Вера едва увернулась от падения его массивного тела, вскочила с пола и забежала Солопу за спину. Солоп приподнялся, сел на корточки и не понимающе уставился на свои запястья, из которых хлестала кровь. Вера выхватила меч Солопа из заспинных ножен и бросила его перед ним. Отбрасывая ногой в сторону штаны Солопа, она громко закричала:

- Ты шел меня насиловать с оружием, герой? Ну что ж, бери свой меч. Только у тебя мало времени - через пол-минуты тебя начнет качать, через минуту ты упадешь, через две - тебя не спасти. Хотя еще не поздно позвать помощь и перевязать раны.

Но Солоп уже замахивался мечом. Слабеть он стал даже раньше, чем думала Вера, его удары были рассеяны и она легко их блокировала. Прежде, чем осевший на пол Солоп потерял сознание, к ним уже подбегали обитатели Урочища. Одни перевязывали вены Солопу, другие удивленно вылупили на полуобнаженную Веру с окровавленными секачами в руках. Жены Солопа пытались прикрыть его срамоту, натягивая ему штаны.


Зозон подошел к Вере:

- Почему ты не сказала, что ты - диггер?

- У меня тут никто не о чем не спрашивал.

- Первый раз вижу, чтобы диггер уходил из бригад. Зачем тебе все это?

- У меня есть причины. И я рождена не диггерами. Мои родители были гражданами Республики.

- Ладно, надеюсь, что твои причины - веские… За два дня ты нажила здесь себе врагов, - кивнул Зозон на смотрящего на нее из-под бровей Булыгу - спецназовца, которого она победила во время экзамена.

- Я никому зла не хотела.

- Да уж… Как тебя звать?

- Вера. Но диггеры называли меня Стрела.

- Стрела, так Стрела. Ты это… голой больше не ходи, здесь это не принято. И впредь спи в казарме: хочешь на полу, хочешь на стене, хоть на потолке, но в казарме. А, чтобы этого больше не повторилось (Зозон презрительно кивнул на Солопа, которого несли в сторону Октябрьской, в госпиталь) - я позабочусь. Придет командир из Центра, я ему доложу, он вызовет следователя. Думаю, пару лет каторги на Поверхности для Солопа обеспечены.

- Я бы этого не хотела.

- Мало ли, чего ты хотела. За сокрытие преступления - кара не намного легче, чем за его совершение.

## 6.

Зозон доложил о ЧП командиру, но в результате снова оказался виноват. Командир кричал: "от этой бабы одни беды". Он отказался вызывать следователя, пообещав разрешить ситуацию подругому. Как-то "случайно" оказалось, что Булыга и Солоп уже приняты в Черную Пятерку - элитную группу спецназа. Зозон в сердцах высказался:

- Значит я, в Черную Пятерку не подхожу; а неудачник, которого уложила на пол девчонка, и насильник, по которому плачет Поверхность, - это и есть элита спецназа?

- А это не тебе решать, Зозон.

Вера не боялась преследования со стороны Солопа и Булыги. Но их неожиданный уход ее порадовал. В отличии от Зозона, она совсем не желала прихода следователя и разборок по поводу недвусмысленного нападения сержанта.

Как бы там ни было, но отношение к первой женщине-спецназовцке начало меняться. Не последнюю роль в этом сыграли ее успехи на вступительном экзамене и в схватке с Солопом. Спецназовцы видели благожелательное к ней отношение Зозона, пожалуй, самого авторитетного ветерана в отряде.

Но больше всего спецназовцев интриговало происхождение Веры. Диггеров они видели редко и только издалека. Никогда им не приходилось быть свидетелем боя диггера. Одни говорили, что диггеры - это лучшие воины Муоса. Другие сочиняли, что они гипнотизируют своих противников во время боя, а потом хладнокровно отрезают головы впавшим в ступор врагам. Третьи причисляли боевые заслуги бригад каким-то монстрам, которых они приручили и заставляют драться вместо себя. А многие считали их обычными трусами, которые умеют только вовремя убегать от более сильного врага или наваливаться гурьбой на одиноких путников. Теперь же перед ними был настоящий диггер. Они вблизи видели легендарное оружие диггеров - секачи; невзрачные с виду, но такие грозные в руках Веры. Их завораживала манера боя молодой спецназовки. И для того, чтобы вступить в спарринг с интересным противником, спецназовцы чуть ли не записывались в очередь.

Но уже в первых спаррингах Вера поняла, что ее успех с Булыгой и Солопом, был скорее случайностью, помноженной на расслабленность и пренебрежительную самоуверенность этих солдат. Больше никто не пренебрегал ее способностями. Если с макетами секачей она раз на раз сводила счет побед и поражений к ничьей, то драться мечом она совершенно не умела. Из-за большой разности в весовых категориях ей сильно доставалось в рукопашном бою. Не могла она сравниться с опытными спецназовцами и в стрельбе из арбалетов. А метаемые ею ножи вообще редко попадали в мишень. Впрочем, у двух других новобранцев дела шли еще хуже. И один из них уже через месяц подал рапорт о переводе его в армию, там где режим и нагрузки были полегче.

Зозон часто со стороны наблюдал за Верой. Ему нравился этот воин в женском обличье. Подкупала неженская целеустремленность и терпеливость диггерши. Казалось, ее в этом мире не интересовало ничего, кроме военной науки. С каким-то умиротворением он смотрел за манерой боя, быстрыми, но мягкими движениями девчонки. Когда он показывал ей особый замах мечом или связку ударов, она с младенческой преданностью слушала и смотрела на него, стараясь не упустить не одной детали. Он ловил себя на мысли, что объяснять и учить ему хочется только ее, а вопросы и ошибки других воинов его просто раздражают.

С Верой Зозон спарринговал чаще, чем с другими. Во время схватки он всматривался в ее живое лицо. Во время боев: учебных и реальных, он пересмотрел сотни лиц. В одних читалась боязнь, граничащая с истерией; в других - уверенность опытного бойца, в третьих - ненависть. Лицо Веры выражало только живой интерес к бою. На нем не было боязни, когда соперник сильнее; не было ненависти и злости, когда он одерживал верх; не было жалости, когда своему противнику Вера делала очень больно. Только живой интерес: она анализировала бой, запоминала свои ошибки, чтобы их больше не повторять, и чужие, чтобы ими пользоваться. Пропустив болезненный удар, даже упав, даже получив нокдаун, лишь на мгновение по ее лицу пробегала какая-то тень. Через секунду ее взгляд становился еще более сосредоточенным, а движения выверенными, как будто она не чувствовала боли.

Зозон был опытным бойцом, к тому же он был чуть ли не в два раза тяжелее Веры. Несколько раз ее мускулистое, но легкое тело, отбрасывали мощные удары его кулаков и ног. Но эти микропобеды его не радовали, не доставляли, как раньше, удовлетворения, замешанного на чувстве неоспоримого превосходства над своими ученикамим. Он помимо своей воли вел бой с Верой мягче, чем с другими, хотя старался гнать мысли о причине этого. А девушка быстро училась. Она все ловчее уворачивалась от его ударов. Пользуясь большей подвижностью, она постоянно меняла линии атаки и исподтишка лупила его хлесткими плетями своих ног, а иногда и набитыми костяшками рук. Она просто вынуждала его драться в полную силу. Как только он начинался злиться, мастерство опытного бойца брало верх над юной прытью - очередная подача отбрасывала Веру к стене туннеля или на пол, сбивая дыхание и мутя сознание. А вместо того, чтобы хладнокровно постебаться над ошибкой ученицы, он скрипел зубами и в который раз зарекался быть с ней по-легче.

## 7.

Не смотря на напряженный ритм обучения спецназовцев, у них вcе же оставалось свободное время: с момента окончания тренировок до отбоя у них было два часа, а в воскресенье - половина дня после обеда. И спецназовцы отрывались по полной: до отбоя им надо было успеть напиться в столовой дрянного спирта, захмелеть и начистить друг другу морды, вспомнив какуюнибудь старую замусоленную обиду. Конечно, таким утехам следовали не все, в основном - холостяки. Кто-то играл в карты, выигрывая, а потом снова проигрывая сбережения, которые в Урочище все равно было не так уж легко потратить. Немногие уединялись в своих квартирах, проводя время с детьми и женами, правда такая трата времени здесь не была популярной. Кто-то читал книги; выслушивал и пересказывал последние новости Муоса; обсуждал последние и давние боевые операции, вспоминал погибших товарищей. Или просто пораньше ложился спать, чтобы отдохнуть перед следующим тяжелым днем.

А Вера шла на полосу препятствий, к тренажерам, макиварам и мишеням. Драгоценные часы она тратила на то, чтобы свести к нулю фору, данную природой ее сослуживцам - мужчинам. К своим способностям она относилась критически. Ей постоянно казалось, что ее победы случайны, а успехи ничтожны. Иногда ей даже думалось, что здесь она ничему не научилась, а то, чему научилась у диггеров, - забывает.

В один из первых вечеров Зозон услышал знакомый стук, который раздавался в неестественное для него время. У дневального, дежурившего на внутреннем посту, спросил:

- Кто там?

- Стрела. Чокнутая какая-то.

Дежурный для большей эмоциональной окраски данного Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.

Уже не только стук, но и учащенное дыхание девушки было слышно за рядам тренажеров и барьерных стенок. Так и есть: Вера, как иступленная, долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:

- Не так бьешь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость и кулак тормозит раньше, чем достигнет цели. Удар получается не такой быстрый и сильный. А ты должна бить так, как будто цель сантиметров на десять дальше, чем на самом деле.

Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под банданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами смотрела на своего командира.

- Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть - пробивай до затылка; хочешь бить в живот - веди кулак до спины. Вот так! - вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на нее патлей заметно прогнулась от мощного удара командира.

У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона - никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу, и пошел бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он еще ничего не успел, как дневальный прокричал: "Отбой!". Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность не то просьбу. Но команда "Отбой!" в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:

- Марш в казарму…- но потом почему-то добавил: - Завтра продолжим.

Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:

- Есть командир!

Зозон хмыкнул и поплелся в свою квартиру.

## 8.

Домашних дел у спецназовцев не было - все это было заботой живших в Урочище женщин. Их жены должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков; воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов спецназовцев, приведение в действие множества подвижных тренажеров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.

Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна - по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая - швейная, где в основном готовили одежду для спецназовцев и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но все это было лишь приятными заботами по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже не мало.

Правда их приниженное положение в Урочище усугублялось еще и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно без учета их собственного мнения. И не одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или женами, только все наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнешь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронили, и не успела наплакалась вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слезы на постель, еще хранящую запах покойного. А может быть и еще хуже: он приведет более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придет утро, муж уйдет. Есть еще дети - они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала не одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.

Зозон своих жен не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обоими сразу, спать с ними поочереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели еще четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали не враги, не монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Еще раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Все семейство, как по команде, затихло.

Так продолжалось и дальше: жены жили сами по себе; дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течении дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, не хотя шел в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал все "как на задании", без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, ни кого не любя и ничего не желая.

Единственной мечтой его, пожалуй, была Черная Пятерка. Он был уверен, что когда его все таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдет. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И все же в Черную Пятерку самого опытного бойца Особого Отряда не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Черную Пятерку.


Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемленным. Не смотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешенности ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь.

Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающаяся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.

Нравилась ли она ему, как женщина? Такие мысли он от себя гнал - ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера не красивой, не сексуальной. Ее неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги, не делали ее той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.

Относился он к ней как к дочке? То же нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания - он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из ее тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели, лишь пребывание Веры в поле зрения, раздувало тучи в его душе.

Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Еще никогда и никого он с такой силой не хотел брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей, и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце-концов они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мертвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть - он должен этого допустить.

Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде - именно на такой срок пятерка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятерки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона - он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжелые времена. И скоро ему придется вести Веру в бой.

## VI. ВОИНЫ

1.


Вера шла в свое первое задание. Во время тяжелых тренировок и недолгих передышек у нее в уме невольно рисовались картины с различными вариациями, как это будет - в первый раз. Получилось все очень буднично. Командир вызвал Зозона. Через пол-часа Зозон собрал пятерку (вернее четверку - пятым был он сам). Спокойно сообщил: - Отряд самообороны с Партизанской обратился к Центру с просьбой оказать помощь в уничтожении лесников. Амуниция обычная. Сбор на этом месте. Выходим через час. Идет только наша пятерка. Теперь первая женщина-спецназовец выходила из ворот Урочища. Как и все воины их отряда, Вера была одета в серый камуфляж. Покрой костюмов был очень просторным. И без того угловатая фигура Веры в этом одеянии полностью скрывала остатки женских черт. Камуфляжная бандана на голове. Мягкие полусапоги на ногах. Боевая раскраска из сажи на лице. За спиной - на обшитой камуфляжной тканью пластине - укреплены ножны меча, держатель с арбалетом и колчан со стрелами. Поверх ножен и держателей - рюкзак из такой же ткани с минимумом пожитков. На широкой портупее - три метательных кинжала и наручники. Со стороны Вера выглядела, как обычный спецназовец, может быть только более щуплый и низкорослый, чем большинство из них. Никто бы не сказал, что это - девушка. Вот только походка у нее была одновременно вялой и крадущейся, - у какого-нибудь очень наблюдательного знатока, могло закрасться подозрение, что этот «парень» был знаком с диггерами. И вряд ли кто-то обращал внимание на необычный чехол на портупее - туда Вера прятала секачи. Зозон категорически запретил носить их открыто, чтобы не привлекать ненужного внимания. В переходах спецназовцы шли колонной на расстоянии трех-пяти шагов друг от друга. Так легче было всем сразу не попасть в засаду или под арбалетный залп неприятеля. Командир пятерки никогда не шел первым или последним - офицер не должен был нелепо погибнуть. Сейчас по туннелю впереди шел Паук. Вера с первых дней с ужасом смотрела на этого мутанта. Вытянутая яйцевидная голова, уродливое лицо с постоянно меняющимися гримасами на нем, длинная шея, длинные руки и ноги. Сам худой и ужасно горбатый. Один его вид вызывал отвращение. Хорошо хоть его кушетка в казарме была через ряд от Веры. Но и здесь Веру раздражала его дурацкая привычка молиться по вечерам. Паук доставал какую-то картинку, клал ее перед собой и что-то неслышно шептал с закрытыми глазами. Потом, забываясь, он начинал шептать громче и до Веры доносились кощунственно звучащие из уст урода слова: «Благодарны суще недостойныя рабы Твои, Господи…». Уж ему то за что кого-то благодарить?! Паук был настолько ужасен, что не один из воинов никогда не завещал ему своих жен. С такими патологиями найти нормальную женщину, даже не смотря на нехватку мужиков, ему было нереально. Он мог рассчитывать только на мутантку, такую же как сам. Он может и нашел бы такую, да привел ее в Урочище. Но что будет с ней, если он погибнет? Кто из его боевых товарищей потом позаботился о ней? Что станет с его детьми? И какими будут - его дети? Нет, Паук смирился со своей участью и жил один. Не смотря ни на что, в отряде к Пауку относились хорошо. Он был просто солдатом, который, так же как и все, мог завтра погибнуть в бою. Иногда, правда, подвыпившие спецназовцы начинали отпускать жесткие шутки в адрес Паука. Он же тупил глаза и молчал. Вера первое время не понимала, почему Паука так ценят Зозон и другие. Дрался он чуть лучше какого-нибудь ополченца. В спаррингах даже Вере почти всегда проигрывал. Ответ на этот вопрос Вера нашла не в спарринге и не в бою. Вера знала, что Паук делает детям удивительно красивые и достаточно сложные игрушки: маленькие дрезины, каких-то дергающихся человечков и зверюшек. Дети с нетерпением ждали новых игрушек, хотя от самого Паука шарахались. Даже Вера, порой, не могла удержаться от желания потрогать созданные им чудеса, которые часто видела у малышей. Но ей не случалось видеть, как Паук их мастерит. Потому что в блок Урочища Вера возвращалась после команды «отбой», когда Паук молился или уже ложился спать. Но однажды она пришла чуть раньше. Войдя в казарму, она увидела что-то на топчане Паука. Лишь спустя несколько секунд, когда пришла в себя, она поняла, что это - сам Паук. Он был без камуфляжной куртки. В его майке на спине проделана огромная дыра, из которой росли еще шесть рук. Длинные, но очень худые, тоньше руки младенца, обтянутые темной морщинистой кожей с редкими волосами, свободно выгибающиеся из-за спины, с длинными членистыми пальцами, - они больше походили на щупальца или конечности насекомого. Всеми восьмью руками Паук ловко орудовал, что-то строгая и подкручивая в своей новой игрушке. Он так увлекся, что не обратил внимание на Веру. Но потом быстро глянул и как-то смутился. Это вызвало очередную нелепую гримасу на его лице. Он быстро убрал за спину свои дополнительные руки, которые сплелись в плотный клубок, и набросил на спину куртку, которая превратила кошмарное сплетение конечностей в огромный горб. Спустя пару дней Вере пришлось увидеть, что может Паук в настоящем бою. Чтобы быть на равных с другими спецназовцами, он всегда тренировался, как обычный двурукий воин. Но иногда он уходил в глубь туннеля, чтобы развернуться во всю свою силу. В его камуфляже на спине был разрез. В пол-секунды из него появлялись шесть конечностей. Они были слабее обычных рук. Но каждая конечность могла метать ножи, наносить удары врагам длинными и острыми дротиками, доставать из колчана стрелы и снаряжать ими арбалет, в разы увеличивая скорострельность. Поэтому у него было больше, чем у других спецназовцев, метательных ножей и стрел в колчане. И кроме меча у него за спиной торчали трубки от двух разборных копий.

## 2.

Они шли по Большому Проходу. От Жака Вера слышала легенды про этот страшный туннель, соединявший две артерии подземного мира. Диггеры никогда сюда не ходили. И вообще никогда не ходили в район подземелий, где бывал или мог появиться Шатун. Когда пятерка шла по Октябрьской и подходила к воротам, ведущим в Большой проход, она тревожно спросила об этом командира. Но Зозон спокойно ответил: - Да. Когда-то Большой Проход был гиблым местом. Несколько обозов здесь ушли в никуда. Но потом стало спокойней. Говорят, после того как здесь прошел Посланный. Может он укротил Шатуна, а может, это было просто совпадение. Со времен Великого Боя в Проходе вроде бы никто больше не пропадал. Иногда всякие глупые истории происходят с одинокими путниками. Да и сейчас в Проходе по-прежнему бывает жутковато. И время там как-то по другому течет и пространство какое-то не такое. Поэтому думают, что Шатун оттуда никуда не ушел. Просто почему-то перестал убивать. Может быть, он спит или просто наблюдает. А когда наскучит - немного резвится с людьми. Когда они вышли за ворота, Вера сразу почувствовала то, что Зозон назвал словом «жутковато». Вроде бы обычный туннель. Но ощущение такое, что он заполнен тягучим воздухом. Лучи фонарей выхватывали метра два-три пространства впереди. Звуки были приглушенными. Движения замедлились. Туннель пошел в гору. Хотя можно ли верить своим ощущения в Большом Проходе? Шли не меньше часа. В какой-то момент Вера почувствовала незримое присутствие кого-то большого и могучего. Как-будто кто-то смотрел ей сверху в затылок, презрительно ее изучая. Она даже обернулась, но никого, конечно, не увидела. Наконец, они добрались до ворот Единой.

## 3.

Единая. Эту станцию переименовывали в третий раз. Сначала Купаловская, потом Нейтральная, теперь Единая. Она так и осталась станцией-фортом. Правда часть разрушенных домов-дотов было демонтировано и на их месте теперь стояли каркасные хижины. После Великого Боя в порыве воодушевления собирались развалить всю крепость. После создания Республики и победы над ленточниками разделять-то вроде бы было некого. И даже приступили к осуществлению проекта. Но несколько набегов змеев и ползунов притушили пыл энтузиастов. Правда свой чисто военный статус станция утратила. По распоряжению Администрации Республики население воинственной станции должно было очищать и распахивать на Поверхности целину и возделывать картофель. Присланный из Центра администратор сообщил разнарядку по уплате налога. Это возмутило вчерашних полубандитов-полувоенных, которые ко всему прочему не забывали о своей роли во время Великого Боя. Администратора избили и прогнали со станции. Преемник погибшего Головы - атаман Пацурай - объявил о выходе Нейтральной из Республики. Нейтралы от мала до велика радостно кричали, махая над головами арбалетами и мечами. Они были готовы защищать свою станцию до последней капли крови. Но все решил очередной обоз из Центра. Полтора десятка спецназовцев под видом ходоков вошлии на станцию. Не успели за ними закрыться ворота, как спецназовцы, выхватив припрятанное оружие, рассыпались по станции. Одни ворвались в резиденцию Пацурая, вырубив охрану. Другие вихрем пронеслись по станции, сея среди хладнокровных нейтралов панику. Третьи уложили дозор и открыли на распашку ворота, впуская на станцию армию. Все было сделано быстро, решительно и малой кровью - не одного пострадавшего республиканца и пару убитый нейтралов. Через двадцать минут Пацурай и семеро его приближенных связанными стояли на коленях на шпалах полотна и выслушивали приговор следователя о перечне совершенных ими преступлений. Следователь обезглавил Пацурая. Затем великодушно объявил об амнистии его приближенным при условии присяги на верность Республике. Двое, не смотря на презрительные взгляды остальных повстанцев, присягнули. Пятерых оставшихся пришедший из Центра кузнец на глазах присутствующих заковал в кандалы. Их ждала бессрочная каторга на Поверхности. В течении нескольких часов под руководством следователя силами спецназа и армии была проведена фильтрация населения Нейтральной. Мужчин, особенно здоровых, здесь оставалось совсем мало. Женщины, думая больше о детях, присягали на верность Республике. Мужчины следовали их примеру. Немногих гордецов тут же заковывали в кандалы и грубо швыряли в общую колонну каторжан. Через два часа колонна осужденных скрылась в воротах Большого Прохода. Но на этом репрессии не закончились, всех здоровых мужчин и наиболее крепких женщин вместе с семьями погнали в распределительный лагерь на станцию Институт Культуры. Впрочем, таких едва набралось десятка три. С распредлагеря их по разнарядке отправят осваивать новые поселения. А на их место придут переселенцы из других мест. Уже поздно вечером администратором были созваны референдум и выборы. Они проходили под прицелами взведенных арбалетов. Первым вопросом была замена устаревшего и потерявшего актуальность названия станции «Нейтральная» на новое название «Единая». Еще не оправившись от потрясений этого дня, жители все как один подняли руку «за». Удовлетворенно кивнув, администратор поздравил население с прогрессивным переименованием. По его требованию спецназовцы вытолкали в центр двух присягнувших друзей Пацурая, которые еще растирали руки от передавивших запястье наручников. Администратор произнес короткую речь, суть которой сводилась к тому, что ранее избранный депутат Нейтральной оказался как бы не у дел, так как станции такой уже не существует. Появилась станция Единая и необходимо выбрать нового депутата. Вчерашние друзья оступившегося атамана - уважаемые населением Единой люди. Кандидатов двое, а значит, что выборы будут многомандатными, а значит и предельно демократичными. Навскидку определив, кто получил больше голосов, администратор поздравил нового депутата, который толком еще не понимал, что с ним происходит; еще раз провозгласил всесилие демократии и разрешил расходиться по домам. Они еще не понимали, что случилось за этот день. Днем раньше они были сильны и независимы. Но стоит в государстве поменять название родины, уничтожить предводителей, переселить самых активных и сильных сограждан, избрать депутатом униженного соплеменника и поставить во главе станции иногородца - и все! Не остается больше ничего: народ становится управляемой кем-то толпой. Вчерашние гордые воины завтра станут забитыми крестьянами.

## 4.

Партизанские лагеря встретили отряд многоголосым гулом. Здесь мало что изменилось со времен Великого Боя. Разве что на станциях стало просторнее из-за переселения части жителей на отвоеванные у лесников территории. Да мода разрисовывать и раскрашивать свои обиталища докатилась и сюда. Художества партизан приобрели довольно странные очертания. Средств на покраску всей станции или хотя бы большей ее части у них не было. Поэтому местные художники разрисовывали лишь самый верх потолка станций. В отличии от восточенцев, где самые богатые жители красили свои жилища, Партизаны на это не тратились. На общие средства они создавали панорамы, которые становились достоянием и радовали глаз не только всех партизан, но и заставляли подымать головы и любопытствующе щуриться послов, путешественников, торговцев и прочих скитальцев. Тема рисунков на всех партизанских станциях была одна - история Муоса. Фрески вырисовывались аккуратно, но порой рисунки имели наивно-детские черты, и поэтому напоминали наскальную живопись времен палеолита. Причем стиль на каждой станции сильно отличался, как и сама сюжетная версия истории подземелий. Когда пятерка Зозона шла по Первомайской и Пролетарской, Вера усилием воли заставляла себя смотреть по сторонам, как требовали меры предосторожности. Ее же тянуло посмотреть вверх - там, где неудержимо притягивали взгляд яркие и увлекательные комиксы. Но только на Тракторном Зозон дал время на отдых, разрешив прогуляться по станции. Вера с нетерпением зашла на край платформы, где начинается история в картинах. Она начала внимательно и не спеша сканировать глазами полутораметровую полосу изображений и пояснительных надписей к ним. Вот нарисован город, вернее несколько стилизованных многоэтажек, обведенных зеленым контуром и подписанных словом «Минск» - это доядерная столица - прародительница Муоса. Рядом туннель в разрезе с понятным словом «Метро», по которому бежит поезд с зажженными фарами. Ядерный гриб, рядом человечки: бегущие и падающие, заламывающие в ужасе руки, некоторые охваченные языками пламени, словно свечки - так обозначено начало конца. Рисунок станционной платформы, битком набитой людьми, - это те, кто спасся. Рядом с мелкомасштабным изображением платформы - несколько крупных фигур: плачущая женщина и мужчина, склонившийся над умирающим ребенком, с застывшим на лице отчаянием. Опять снимок платформы со штабелями лежащих, обернутых в белые одеяния людей. Так художник изобразил голодомор и эпидемии первых лет Муоса. Хотя, конечно, белые одеяния - это символ; умерших хоронили в том, в чем они встречали смерть; может быть даже раздевали, в целях экономии одежды. Дальше - довольно большое изображение края платформы у застывшего эскалатора. По ступенькам взбираются люди старшего возраста, им машут руками с платформы те, кто помоложе. Это первая волна полудобровольного изгнания в верхние помещения. Баррикады в туннелях, с дерущимися и стреляющими - это первые восстания. Несколько темных фигур в суровых стойках с автоматами с подписью «Восток отделился». Портрет мужчины в пол-роста с грустными и усталыми глазами, глядящими куда-то вдаль. Подписано: «Валерий Иванюк. Президент Муоса». Маленькие картинки вокруг портрета изображают различные эпизоды из его жизни. На последней террористы, стреляющие в Президента. Несколько сцен изображают появление леса с голыми лесниками, его рост и трагическое отступление будущих партизан, гибнущих в схватках с неведомым растением и его обитателями. «Америка» - выведено кроваво красным. Вертолет, несколько головорезов со звериными лицами, вооруженных автоматами, расстреливающих женщин и детей (во все времена изображая врагов художники любили сгущать краски). Худой высокий старик с морщинистым лбом, подписанный «Дед Талаш». Опять несколько батальных сцен, стилизованное изображение легендарного перехода по Поверхности и захвата Фрунзенской. Дальше изображена встреча четырех мужчин. Левая рука каждого из них растягивает лист с заглавием «Конвенция», в правой каждый держит табличку с надписями: «Партизаны», «Америка», «Центр», «Нейтралы». Метров десять потолка отведено под историю экспансии ленточников. Вера долго рассматривала стоящего на коленях мальчика. У него связаны за спиной руки, глаза полны ужаса. За спиной - несколько ленточников с перекошенными лицами: один кусает бедняге шею, второй подносит к ране червя. На следующем рисунке этот же мальчик со звериным лицом уже нарисован впереди беснующейся толпы ленточников - он рвется кого-то осчастливливать. Перед этой толпой величаво стоит мужчина в униформе. На его шее висит автомат, на который он положил скрещенные руки. Он смотрит бесстрашно и внимательно на эту толпу. Подпись раскрывает известное всему Муосу имя: «Дмитрий Остромецкий, следователь Центра». Опять изображение ленточников, тянущих руки к кучке перепуганных людей. Внимательно рассмотрев, можно различить здесь американца, нейтрала, партизана, центровика, диггера; на заднем плане - несколько представителей дальних поселений. У них открыты рты в крике отчаяния. Дальше выведен текст Поэмы Поэм, заканчивающейся словами: «И наступит момент истины и Последний Бой. И тогда посмотрит Бог и решит - нужен ли ему Муос.» Опять вертолет и группа солдат, входящих в Муос - «Москвичи». Вот их встречают Партизаны. Схватка с змеями. Возмездие над Президентом Америки. Революция в Америке. Большая и величественная фигура в монашеском балахоне с капюшоном с надписью «Посланный». Вокруг него с оружием в воинственных позах художники нарисовали несколько более мелких фигур, подписанных именами и кличками, некоторые из которых известны всему Муосу: Дехтер, Митяй, Светлана, Командор… Вера внимательно смотрела на Светлану. В одной руке она держит снятый противогаз, в другой - взведенный арбалет, направленный вперед. Рука с противогазом отведена назад, как-будто она хочет прикрыть ей Посланного. Лицо мужественное и решительное. Светлые волосы до плеч, большие синие глаза. Такой ли она была на самом деле? Монастырь. Посланный получает благословение от отца Тихона. Посланный посещает станции и поселения. Огромная панорама Великого Боя. Снова встреча представителей разных народов Муоса. Теперь они держат книгу с надписью «Конституция Республики». Несколько натянуто-бодрых рисунков, запечатлевших «счастливую» жизнь республиканцев и до конца свода остается метров пятнадцать, просто закрашенных голубой краской - видимо припасенных для будущих эпизодов картинной летописи. Только опустив голову, Вера заметила, что ей свело шею. Рассеянно потирая ее рукой, она несколько минут стояла под впечатлением увиденного. Историю она, конечно, знала: рассказывал отец на уроках, кое-что читала в блеклых брошюрках, изданных уже в Муосе, свою версию истории рассказывали ей диггеры. Но раньше она к летописям Муоса относилась как к сборникам рассказов, не более того. И вот партизанским художникам удалось все свести в единое целое. С этого потолка вопили десятилетия горя и боли тысяч людей, скрежет их немыслимой воли к выживанию, прорывающейся сквозь стальные путы безнадеги. Как яркие вспышки, разрывающие кромешную тьму отчаяния, в подземельях появлялись герои, которые жертвуя собой не давали этому миру уйти в небытие. Вера прошла несколько шагов назад. Не смотря на боль в шее, она еще несколько минут, задрав голову, рассматривала Светлану. В диггерском изложении истории Светлана была второстепенным героем. Но внезапно из потаенных уголков памяти всплыло все то, что она узнала про эту девушку из рассказов своего отца еще в Мегабанке. Светлана любила жизнь, любила Муос и его жестокое население. И больше жизни она любила Посланного. Ее жизнь была короткой и яркой. Рассказ о ее смерти, и поныне вышибает слезу у слушателей. Вера смотрела вверх и завидовала этому портрету. Бросив взгляд на пустой участок потолка, она решила, что там вряд ли найдется место для ее изображения. Но она сделает все, чтобы быть достойным этого. Вера резко повернулась и пошла к своей группе. Не смотря на твердо принятое решение, какая-то неприятная тяжесть легла на ее сердце. На нее по-прежнему смотрели глаза Светланы. И в этот взгляд партизанский художник вложил что-то такое, чего Вера не находила в себе.

## 5.

- За Победу! - молодой администратор Партизанской Глеб Батура поднял алюминиевую кружку с дурно пахнущим самогоном, выгнанным из картофельной патоки. Они «вечеряли» в администраторской, хотя партизаны по-старинке называли кабинет начальника командирской. Это единственное помещение станции, окрашенное изнутри. Безвкусная и неаккуратная окраска кабинета все же скрывала ту убогую неприветливость, которую внушала посетителям сама станция.


Большинство партизан связывали гибель леса с приходом Посланного. Слагали даже легенды, что он сам прошел по подземельям, нашел «главный корень» и покропил его святой водой, привезенной аж из Москвы. Так это или нет, но агрессивное растение действительно начало умирать. Агония гиганта длилась долгие годы. Корневища-щупальца пытались выжить без ствола-мозга, но искаженное ДНК не давало им такого шанса. А нетерпеливые партизаны, торопя события, бросались в умирающие дебри, чтобы отвоевать свою некогда столичную станцию. Лесники, чувствуя приближающийся конец своего кумира, причиной своих бед считали партизан. Они со слепой отвагой набрасывались на наступающих республиканцев, желая одного - смерти врагов. После кровопролитного продвижения вперед Партизанская оказалась во владении республиканцев. Год ушел на то, чтобы поселенцы очистили станцию от усыхающих и гниющих побегов, то и дело отражая набеги лесников. Партизаны продвигались на восток, теперь уже и Автозоводская была в их руках, начались работы по зачистке Могилевской. Но первая радость от победы над давним врагом сменилась разочарованием. За долгие годы своего роста лес унизал породу вокруг туннелей своими побегами, разрушая ее целостность и прочность. Вместе с тем, разваливая туннели, лес не давал им обвалиться - корневая система стала каркасом для них. Когда лес стал умирать, его корни обгнивали, каркас разрушался. Начались обрушения. Сначала обваливалась мраморная облицовка, не очень крупные куски породы. И однажды ночью многотонный обвал раздавил пять хижин с их обитателями. Первой мыслью было отказаться от освоения отвоеванных у леса станций, но это означало утрату огромного участка жизненного пространства. Республика выделила средства на укрепление строения. Уродливые бетонные опоры и металлические стойки, неумело сделанные подземными строителями, едва удерживали станцию от полного разрушения. Угроза обрушения была не единственной бедой. По некоторым из проделанных корнями леса ходам в туннели и на станцию стекали грунтовые воды. На станции их круглосуточно откачивали, одновременно пытаясь заделать многочисленные бреши, которые то и дело снова прорывала неуемная вода. Постоянная сырость, грязь, гниение корней, отвратительный запах, плесень на потолке, стенах, колонах и жилищах. Все это наряду с полуобвалившимися конструкциями делало станцию похожей не на поселение людей, а на обиталище злых духов. Сырость, холод, недоедание привели к тому, что каждый пятый из полуторасотен обитателей станции болел туберкулезом. Глеб Батура, сидя за одним столом с военными, тоже иногда отворачивался или сгибался, закрывал рот рукой и давил в себе прорывающийся кашель. Он был сыном храброго Командира Тракторного Завода, который погиб в Последнем Бою. Вообще власти Республики не назначали на должности администраторов крупных поселений местных жителей - во избежание ненужного сговора и замыслов «поиграть в независимость». Да и Глеб, по сути, не был исключением. После Университета его отправили не на родной Тракторный, а дальше - на отвоеванную у леса Партизанскую. После детства на жизнерадостном Тракторном, сытой и спокойной жизни в чистом Университете, приход на Партизанскую показался Глебу сошествием во ад. За партой он представлял себя успешным администратором, быстро восходящим по карьерной лестнице, параллельно принося счастье и благополучие своим подчиненным. В реальности он почувствовал себя беспомощным юнцом в разваливающейся и гниющей чертовой утробе. Когда-то он восхищался совершенством государственного строя Республики, ее достижениями в области демократии и законности. Теперь он, получая в почте очередные разнарядки по уплате налогов и вежливые отказы от оказания материальной помощи, уже не боясь доносов, проклинал инспекторов, исправно получающих свой паек и сидящих в сухих и теплых кабинетах. Завоеватели-партизаны, а также пару десятков переселенцев с других станций, осмотревшись, поняли, куда они попали. Попытки вернуться на прежние места жительства жестко пресекались инспекторами Республики - ведь это противоречило разнарядке. Они были обречены жить на Партизанской и поэтому чувствовали себя попавшими в западню. Словно пауки в банке, они стали звереть, и едва не были готовы сожрать друг-друга. Когда вчера пришедший на станцию администратор-юнец попытался организовать работы, от него отмахивались. Просьбы и взывания к гражданскому долгу вызывали дружный рогат. То, что не подымаясь на Поверхность, они не добудут себе пищи, тоже не смущало обитателей Партизанской. Они отыскивали в ходах все реже встречающиеся еще не сгнившие побеги леса, перетирали их, варили и ели, запивая все брагой, сделанной из этих же побегов. Когда Глеб начал угрожать подчиненным, его просто избили. Глеб уже считал недели, когда придет время сдавать налог по разнарядке. Сдавать им будет нечего. Его разжалуют в рабочие, скорее всего отправят на эту же станцию и он будет тупо дожидаться смерти от голода, болезни или соседского ножа. Единственный, кто не давал Глебу Батуре возможности подчиниться безвольному желанию сложить руки, - это его давно погибший отец. Молодой Батура был уверен, что отец видит его с того света и презирает его слабость. Трясущимися руками он написал доклад в инспекторат Центра о положении дел на Партизанской. На удивление его не только не разжаловали, но и оказали помощь. Единственная помощь, в которой никогда не отказывали власти Республики - это силовое подавление бунтов, мятежей и неповиновений. Уже через три дня на станцию пришла пятерка спецназовцев и десяток армейцев. Командирспецназовец отдал честь молодому администратору и сообщил, что ждет его распоряжений. Увидев растерянность Батуры, он без тени насмешки сам себе отдал распоряжение: «Действуем по обычной схеме» и вышел из администраторской. Став в центре платформы, он пробасил: - Жители станции Партизанская, построиться на платформе в две шеренги. Дюжина женщин с детьми да несколько подростков скорее из любопытства, чем из страха, вышли на платформу. Остальные не обратили внимание на этот призыв. А некоторые, не выползая со своих берлог, которые даже хижинами нельзя назвать, бросили офицеру несколько похабных фраз, главным образом рекомендуя ему убраться. Спецназовец ничуть не удивился и жестом дал команду своим людям действовать. Через пол-часа на платформе стоял ровный строй обитателей станции. Шестеро наиболее упрямых, в том числе одна женщина, валялись прямо перед ними, корчась от переломов и истекая кровью. Некоторые из стоявших в строю тоже едва держались на ногах: к похмелью и голодной слабости добавились болезненные ушибы и отрезвляющие зуботычины. А спецназовец тихим назидательным голосом объяснял, почтительно указывая рукой на Глеба: - Для непонятливых объясняю: это администратор станции Партизанская! Он назначен вам Администрацией Республики и его полномочия определены Конституцией Республики. Он олицетворяет для вас Республику. Он ваш начальник, ваш защитник, ваш отец и бог. Его просьба для вас приказ. Его приказ для вас закон жизни. Пока он говорит, никто не смеет раскрыть рот. Едва он закончил говорить, все спешат выполнить его требования. Единственное ваше желание - угодить администратору. Даже подыхая, последнее о чем вы должны думать, это мысль о том, все ли вы успели сделать, что он просил. Вам понятно это? А ну хором! Последняя фразу офицер прорычал и партизанцы вразнобой поспешили ответить: «Понятно… Да… Все поняли». Офицер, почтительно склонив голову, дал слово Батуре. Тот, волнуясь, сообщил: - Знааачит так… Это… Сейчас мы сделаем перепись, значит… Разобьемся по бригадам… Выберем бригадиров, значит… Обязанности… это… распределим… И, значит, сегодня надо будет идти на Поверхность… Поздновато, конечно, но придется идти и распахивать… это… целину… Одна из женщин перебила Батуру: - Так скафандры у нас старые, фильтров нет. Мы же за три сезона подохнем все… Она не успела договорить. Командир едва подбородком и спецназовец бросился в строй, схватил за волосы говорившую, вытащил ее вперед, подзатыльником свалил на колени, придавив лицом к полу. Офицер прокомментировал: - Все таки непонятливый вы народ. Я не ясно объяснил, что пока говорит администратор, все молчат? Все вопросы задаются после того, как договорит администратор. И то, если он разрешит. Кому-то еще это не понятно? - Понятно… Понятно… - прогудели партизанцы. Глеб уже более уверенно закончил свою речь: - Потом, значит, семенную картошку привезут. Сажать надо будет… А скафандры и фильтры купим с урожая. Сами виноваты, что вам их не за что купить. Если отсажаемся быстро и слаженно, так я кредит на скафандры, фильтры и все такое прочее попытаюсь получить. А пока что вы меня не убедили, что можете работать. Если сработаемся, глядишь и заживем неплохо. Вопросы еще есть? Все молчали, лишь один полупьяный мужик дружелюбно ответил: - Да какие еще вопросы! Тебя все поняли. Давай, приступай… Задыхаясь от мощного удара в живот, мужик скорчился на коленях рядом с женщиной. Офицер терпеливо объяснял: - Никто не смеет обращаться к администратору на «ты», никакого панибратства… И еще. Мы первое время здесь побудем с вами, чтобы всю дурь повыбивать с ваших бошек. А когда уйдем, помните, что ежели с администратором что-нибудь случится: тяжесть какая на голову упадет, или пропадет он куда-нибудь, мы вернемся. И вам тогда рекомендую сразу удавиться, не дожидаясь нашего прихода. Тех, кто оказал сопротивление силам Центра, заковали в кандалы и увели. Их ждала Поверхность. На их место прислали группу молодых, крепких ребят. Именно они стали опорой Батуры и его единомышленниками. Со временем и «коренные» жители стали менять отношение к Батуре. Они видели, что работает он от сна до сна. Не гнушался он и общих работ. Часто выходил на Поверхность, чего другие администраторы не делали, - он хотел лично контролировать сельскохозяйственные работы и установки заграждений на полях. Не гнушался участвовать в заделке брешей, установке насосов для откачки вод, постройке и ремонте жилищ. Часто писал письма в Центр, лично ходил туда ругаться с инспекторами, чтобы выбить очередной кредит, а то и бесплатные лекарства. Два раза в день обходил дозоры. После проведенной военными эффективной зачистки, Батура сам стал практиковать метод кнута. Теперь за малейшее ослушание, брак в работе, поломанный инструмент, или сон на посту, провинившийся наказывался штрафом, лишался выходного, а то и сразу получал в ухо. Администратора начинали уважать и бояться. Однако коренного улучшения жизни у жителей Партизанской не наступало. Целина подарила им два первых богатых урожая. Но потом картошка или вымокала или высыхала. Ее удавалось собрать лишь столько, что едва хватало уплатить налог и не протянуть самим ноги. Постоянно поступавшие грунтовые воды подмывали стены станции. Жители часто болели. Двое уже умерли от туберкулеза. Теперь, кажется, эта болезнь настигла и Батуру. Он мог бы пролечиться в госпитале Центра, взяв на это деньги из общака Пролетарской, но этих денег едва хватало на семена к весне да на амуницию для сельхозработ. Поэтому оставалось надеяться только на силы своего молодого организма. Глеб уже давно оставил свои честолюбивые планы восхождения к высотам карьеры. Он понимал, что назначение администратором Партизанской - это его первое и последнее в жизни назначение; догадывался, что эта сырая дыра станет его могилой и чувствовал, что его последний час неумолимо приближается. Он научился ценить каждый день, отвоеванный им у жизни. Запоздно, растягиваясь на кушетке в своем кабинете и укрываясь дырявым одеялом от пронизывающего всю станцию сырого холода, он благодарил Бога, что и сегодня станция не обвалилась, он не выхаркал растачиваемых болезнью легкие и ему не раскроил голову кто-нибудь из обозленных подчиненных.

## 6.

Сказав свой тост, Батура выпил до дна мутное содержимое кружки, перекривился, хватанул со стола картофелину и начал ее так сильно нюхать, как-будто хотел ее всосать внутрь через нос. Спецназовцы вне Урочища не пили, даже если были не на задании. Все они лишь едва пригубили мутное содержимое тщательно вымытых к их приходу кружек. У Веры запах местного пойла вызвал легкие позывы к рвоте - она даже отставила кружку подальше от себя. Батура по-своему истолковал реакцию спецназовцев и, смутившись, оправдывающимся тоном сообщил: - Да. Самогон у нас тут не очень. Это из-за побегов леса. Живых уже мало осталось, приходится подгнившие добавлять в брагу из картофельной патоки. Но зато крепость они дают ого-го-го… Ну вы кушайте-кушайте. Пока вот картошечка с сальцом. Сейчас уже кабанчика разделывают, мясца подложат. Я это специально не давал команду заранее, чтоб сразу свеженькое к столу. А пока, тем, что есть, подбодритесь… Договорить Батура не смог, его начал давить очередной приступ кашля. Вера с жалостью смотрела на Батуру. Как он может быть администратором этого кошмарного поселения? Высокий и несуразно узкоплечий. Аккуратно обстриженные мягкие русые волосы, зачесанные по-детски на пробор. Болезненное, прыщавое лицо. По пару десятков волосин под носом и на подбородке - пародия на бороду и усы. Когда начинает говорить, его природную застенчивость выдает привычка опускать глаза и дергать пуговицы на чистой, но потрепанной куртке чиновничей униформы. На вид лет двадцать пять - старше Веры, но не хотела бы она иметь такого напарника в бою. По бокам от Батуры сидели два его заместителя. Один отвечал за производство работ на поверхности и в мастерских. Второй - за безопасность и обустройство поселения. Оба были постарше и покрепче администратора, но на него они смотрели с неуместным почтением; внимательно слушали, что он говорит; сдвигая брови, утвердительно и серьезно кивали, как бы подтверждая стопроцентную истину всего произносимого их начальником. В чем была причина этого почтения? Неужели боязнь? Или преклонение перед университетской образованностью? Или что-то еще? В кабинете возникла неловкость из-за молчаливого отказа солдат принимать спиртное. Да и поели они едва-едва. И не только потому, что незадолго до этого перекусили сухпаем. Просто в полуголодных поселениях кусок в горло не лез от осознания того, во что этот кусок обходится хозяевам. Спецназовцы, собственно, предпочли бы вообще обходиться без подобных обедов, перебиваясь имеющимся в заплечных мешках сухпаем. Но этому претил обычай, унаследованный поселениями Муоса от живших на Поверхности предков, которые называли себе белорусами: гость, прежде всех дел, должен быть накормлен. Посчитав, что ритуал «обеда» закончен, Зозон обратился к Батуре: - Хотелось бы узнать о ваших проблемах, Глеб Кириллович. Зозон обращался к администратору с неподдельным уважением. Администратор обрадовался, что затянувшаяся неловкость прервалась. Вытерев рот тыльной стороной руки, он стал объяснять: - Во время крестового похода на лес, который был предпринят еще партизанами, только-только вошедшими в состав Республики, лесникам был нанесен сильный удар. Само вымирание леса было для них ударом. С лесом у них была какая-то ментальная связь, без которой они, как раньше думалось, не смогут жить. И действительно лесники отступали, остервенело дрались, но отступали. Сначала они ушли с Партизанской на Автозаводскую. Когда оттуда их выбили - на Могилевскую. После недавней зачистки Могилевской, которая была… - Я помню эту операцию, я в ней участвовал…, - вставил Зозон. - Да-да. Так вот после этого думалось, что лесникам пришел конец, деваться-то им вроде бы, больше было некуда. Ну ушло там пару десятков в переходы подыхать от тоски по своему лесу. Короче их совсем сбросили со счетов. Проблем тут и без них хватало, поэтому их уже и забыли совсем. Но вот месяц назад мы стали замечать, что кто-то совершает набеги на наше картофельное поле. Причем за две ночи было выбрано десять процентов урожая. Собирать картошку тогда было рано, ей еще недели три доспевать - выставили дозор на ночь. Я сам был в дозоре том. Выбегают лесники со стороны развалин Универмага. Не меньше пятидесяти и бегом по полю, какими-то копачами давай картошку нашу рыть. Да какая там картошка еще - мелочь, они ж и не нажрались бы ею. Начали стрелять, хорошо, что ночь была лунная. Двоих подстрелили, остальные убежали. Убитых осмотрели и здесь то самое ужасное: они были не голые! Расширив глаза Батура обвел многозначительным взглядом спецназовцев. Не разделяя удивления администратора, Зозон задал за всех вопрос: - И что с того? - Неужели вы не понимаете? Ученые из Центра считали, что лесники - это абсолютно деградировавшие потомки людей, и что по мере вымирания леса, они тоже вымрут: от тоски, от голода или чего-то еще. Как бы не так! Они не собираются помирать. Более того, они ищут способы, как им выжить. Они начали делать одежду и некое подобие фильтров. Конечно, что там у них за одежда. Какая-то примитивная плетенка из леса. Кстати, где-то же лес еще доживает - находят же они его. Фильтры - одно название - мешковина из того же леса, набитая трухой. Но они ведь как-то до этого додумались! И копачи тоже, конечно очень примитивные, деревянные, но явно самодельные. Они же их у кого-то подсмотрели, а может быть, и придумали сами. Теперь вы, надеюсь, понимаете с чем мы имеем дело? Зозон с едва прикрытым сарказмом ответил: - Я, конечно, восхищаюсь достижениями лесников. И мне очень жаль, что вам подпортили урожай. Но не думаете же вы, что мы будет сторожить ваше поле? Такие задачи поселения решают своими силами. Батура уловил тон Зозона и уже более монотонным голосом продолжал: - Я еще не все сказал. На следующий день мы снова вышли в дозор. Лесников не было. Потом пару дней их не было снова. Но как только мы сняли дозор, на следующий день та же картина - покопанное поле. Рисковать урожаем мы не могли, для нас это - голодная смерть. Мы снова выставляли дозоры на ночь. Они стали приходить вечером и утром. Тогда дозор сделали чуть ли не круглосуточным, на то время, пока никто не работает на поле. Правда, по три-четыре человека. Понимаете ли, на приобретение амуниции для выхода на Поверхность мы тратим едва не треть заработанных от продажи картофеля муоней. Но даже с такой амуницией пребывание в долговременных засадах на радиоактивной Поверхности - это медленное самоубийство. Поэтому по очереди мы ходили в дозор малыми силами. Неделю назад один дозор не вернулся. Рабочая бригада, которая вышла на копку картофеля их просто не нашла. По всему было видно, что они отражали нападение. Было много человеческих следов вокруг. Надо понимать - лесников. Была кровь. Однозначно наши защищались, отстреливались и, возможно, сошлись в рукопашную. Но не живых, не раненных, не трупов мы не нашли. Не нашли мы не оружия, не амуниции. Лесники унесли все, снова покопав картофель. После этого мы снова стали выставлять усиленные дозоры. С тех пор - нападений больше не было. - Сколько осталось до полной уборки урожая? - нетерпеливо спросил Зозон. - Учитывая «помощь» лесников дня четыре, не больше. - Стоило нас вызывать, могли бы уже своими силами справиться до конца сезона. - К сожалению, я не думаю, что все так просто. Вы, видимо, не уловили суть того, что я говорил о характере поведения лесников. На мой взгляд, они стали намного более наблюдательны и рассудительны; они следят за тем, что мы делаем на Поверхности - для них это проще простого из руин Универмага. Они не хуже нас знают, что уборка урожая идет к концу и я думаю, что в ближайшие дни они попытаются нам оказать в этом максимальную «помощь». Но даже, если я ошибаюсь, такое соседство рисует нам очень мрачные перспективы. Даже, если мы наблюдали все племя лесников во время нападения, а это - не меньше пятидесяти взрослых особей, того, что они накопали едва хватит им перезимовать. Я думаю, они придут за убранным нами урожаем. И даже если я ошибаюсь и в этом случае, назревающая проблема в следующем году только усугубится… Только порыв кашля сломил речь администратора. Теперь он говорил уверенно и даже жестко. От былого впечатления о немощности молодого администратора не оставалось и следа. Во время горячной речи он встал из-за стола и склонился над командиром пятерки, буквально вмуровывая каждое свое слово ему в черепную коробку. Вера со стороны наблюдала за этим диалогом и с удивлением замечала, что этот бледный скелет начинает явно доминировать над ними. Зозон примирительно ответил: - Хорошо-хорошо. Ну что вы ожидаете от нас? Не идти же штурмом на этот… Винермамург… - Универмар, - поправил Зозона Батура. - Не важно… Внезапно Батура как-то обмяк и сел на свое место. Едва слышно он пробубнил: - Я думал, что вы лучше разбираетесь в этом всем. Этому меня в Университете не учили. Да и если мы просто выйдем в большой дозор, лесники просто не придут. Вы плюнете на все и уйдете, доложив о придурошности администратора Партизанской. А мы тут останемся рядом с ними… Вера поначалу не понимала причин препираний Батуры и Зозона. Дело в том, что заявка на проведение спецопераций администраторами подавалась непосредственно в центр. Там ее рассматривали и в зависимости от приведенных администраторами доводов либо вежливо отказывали, ограничиваясь сухими и бесполезными рекомендациями по поддержанию безопасности своими силами. Либо заявку с резолюцией Главного Администратора направляли Главе Сил Безопасности. Тот на свое усмотрение определял степень опасности нависшей угрозы и сам определял размер сил, которые должны были быть задействованы в ее устранении. Но после того, как на заявке была наложена резолюция руководителем СБ, командир соответствующего отряда ну никак не мог отменить принятого решения. Он так или иначе должен был поступить в распоряжение местного администратора и выполнять задание. То есть Зозон в любом случае не мог вот так просто плюнуть и уйти с Партизанской. Но постепенно, вникая в разговор руководителей станции и спецназовской пятерки Вера поняла, чего от них хотел администратор. Он не просто хотел, чтобы они тут только побыли, охраняя их на время сбора урожая. Он, в красках расписывая повысившуюся «смекалистость» лесников и их изменившуюся жизненную позицию, более независимую от умирающего леса, хотел убедить Зозона в необходимости относиться к проблеме его поселения серьезно; он хотел от военных не просто «отбыть» задание, но чтобы они в решении проблемы сделали все, на что только способны. - Вообще я думал, что власти пришлют не меньше двух десятков солдат. Видимо меня недопоняли, что не удивительно, учитывая то, как к угрозе относитесь вы сами. Что ж. Хоть мы и забитые крестьяне, но вы можете рассчитывать и на наши силы. Последние два года я гонял своих пинками на арбалетную подготовку. Надеюсь, тренировки не прошли даром. Да и в мечном бою я, мои заместители и еще человек семь тоже кое-что смыслим.

## 7.

Не смотря на убедительность доводов Батуры, все еще оставалось непонятным, как им уничтожить или изгнать племя лесников, поселившихся рядом с Партизанской. Даже Батура толком не знал, какие именно коммуникации ведут в Универмаг. Не могла тут ничем помочь и Вера. Диггеры никогда не заходили во владения лесников, даже после того, как началось вымирание леса. Поэтому эта часть Муоса ей была совершенно незнакома. Идти к Универмагу по Поверхности было самоубийством. И так понятно, что лесники оттуда наблюдают за картофельным полем, а значит, пока отряд будет тыкаться в руины в поисках входа, лесники в лучшем случае просто убегут, а в худшем - забросают их чем-нибудь из-за укрытий. Если идти в убежище лесников, то нужно четко знать, как туда попасть. А учитывая, что дорогу туда знали только лесники, вывод напрашивался сам собой…


Вера впервые вышла на Поверхность. Вернее выползла. По задуманному плану, Батура выставил ослабленный заслон. Партизанцы вышли на обычное свое место - к небольшой хибарке-шалашу, где они хранили разный крестьянский инструмент, и пересиживали минутку-другую, отдыхая во время дневного зноя. Всего три ополченца с арбалетами и мечами демонстративно топтались вокруг шалаша, показывая невидимым наблюдателям, что их сегодня мало. Ближе к закату люк в гермоворотах медленно и тихо приоткрылся. Из него вышли, осторожно ступая, пять теней. Поднявшись по искрошенным от времени ступеням подземного перехода, легли на землю. До темна им надо было оставаться на месте. Вышли на поверхность заблаговременно, чтобы хорошо осмотреться засветло и потом лучше ориентироваться с наступлением темноты. Пять тел в скафандрах два часа почти неподвижно лежали на бруствере воронки спуска в метро. Жившие до прихода леса Партизанцы специально создали здесь насыпь, чтобы дождевые воды не стекали в воронку. Теперь это было удобным укрытием и наблюдательным пунктом. Быстро сопоставив то, что было видно перед глазами, со схемой, толково нарисованной Батурой, нетрудно было разобраться, где что находится. Вот 15-метровая громадина - Универмаг. Со слов Батуры, Универмаг - это большая лавка, где жившие «до» делали себе покупки. Но слово «большая» - это слишком скромное определение. Не возможно себе представить, сколько товаров на продажу вмещалось в этот самый универмаг. И сколько людей могло одновременно выбирать и покупать себе здесь одежду, посуду, игрушки, книжки, арбалеты… Не возможно представить, где они брали столько товаров, и вообще, как построили такую громадину. Правда теперь универмаг представлял собой пару десятков торчащих свай и груду бетонных обломков между ними, поросших кустами, травой и малыми деревьями. Но и таким он продолжал внушать уважение к поколениям, жившим «до». Вокруг Универмага - огромное поле. Еще те жители Партизанской, которые населяли станцию до нашествия леса, прилагая нечеловеческие усилия, очистили землю от бетонных плит, асфальта и тротуарной плитки; выстроили высокое бетонное заграждение по контуру поля, и распахали почву. После падения Партизанской картофельное поле начало дичать, превращаясь в целину, поросшую редкими кустами и высокой травой. Новые партизанцы, под предводительством Батуры, смогли очистить и распахать только треть этой гигантской по теперешним меркам территории - ту, что ближе к выходу на Поверхность и Универмагу. Теперь большая часть урожая уже убрана, и только небольшая полоска недалеко от хибарки покрыта пожухлыми картофельными стеблями. Бетонное ограждение, почерневшее от времени, с огромными пятнами лишайниковой поросли, выщербленным верхним краем, казалось заколдованной стеной, отделявшей поле партизанцев от диких зарослей Минска. После ядерной зимы не только природа, но и климат Планеты изменился. Умеренный пояс сдвинулся куда-то к Полярному кругу, а Беларусь оказалась в зоне влажных субтропиков. От Карпат до Балтики теперь простирались дебри мутировавших лесов. И Минск становился лесом, унизанным буграми развалин и лентами улиц. Расчищенные подымавшимися из подземелий людьми участки были зыбкими островками в этом коричнево-зеленом растительном океане, захватившим всю Европу. Но лес не хотел мириться даже с этими маленькими оспинками на своем теле. Он всеми силами рвался на вожделенную взрыхленную людьми почву. Лианы штурмовали хрупкие ограждения сверху, корни прорывались снизу, мхи и лишайники разъедали рыхлый бетон, а мириады семян и спор засевали людскую землю, норовя вытеснить вялую поросль картофеля, льна и мака. Вера с тревогой смотрела на нависшие над стеной ветви огромных деревьев. Перелистывая в уме зачитанный до дыр и выученный наизусть в детстве учебник по биологии, она пыталась определить хотя бы одно из деревьев. Картинки из учебника и сейчас помнились до мельчайших подробностей. Она помнила даже какие-то названия - «береза», «ель», «сосна». Но то, что она видела за стеной, и близко не походило на запомнившиеся изображения. И прежде всего цветом. Художники до Последней Мировой почему-то всегда рисовали кроны деревьев весело-зелеными. Откуда тогда этот зловещий буро-коричневый отлив? Вера знала, что враждебность этой растительности - отнюдь не кажущаяся. В дебрях скрываются твари больших и малых размеров, многие из которых прямо сейчас наблюдают за людьми. Обитатели Поверхности знают, что на двуногих нападать опасно, когда те на своей территории. Но если кто-то из людишек зазевается и подойдет слишком близко к забору, тогда… Батура предупредил, что близко к забору подходить не в коем случае нельзя, во всяком случае по-одному. Да и без увещеваний администратора не было никакого желания приближаться к этой границе человеческих владений. Чудовищные вопли, рыки и визги с разных сторон не на секунду не давали забыть о том, что за забором - чужой враждебный мир. Единственное, что было прекрасным в этом мире - это небо. Оно неизмеримо выше и больше, чем представлялось Вере по рисунку матери на потолке их поселковой квартиры. Хотелось повернуться на спину и смотреть в эту бездонную синеву с редкими почти неподвижными облаками и перемещающимися точками птиц. Незаметно закат сменился сумерками; за ними на мертвый Минск спустилась ночь. Разноголосица дневных хищников сменилась ужасающими уханьем, шипением, скрежетом ночных обитателей. Звезды и луна.

## 8.

Они ползли в сторону Универмага. Сначала метров сорок влево от спуска в Метро. А когда до забора осталось метров двадцать, поползли вдоль забора, стараясь не приближаться к нему, но и держаться в стороне от условной полосы между центральной частью Универмагом и сараем, с расхаживавшими возле него партизанцами. В скафандрах ползти было неудобно. Чтобы создавать меньше шума, спецназовцы двигались как ящерицы, опирались только на руки и ступни ног, а все тело держали на весу. И все же их слышали и видели. Слева то и дело слышались жуткие ухи и чавканья. Оставалось надеяться, что их не видят те, кто прятался в Универмаге. Наконец Вера доползла к условленному месту - здесь кончалось поле и начиналась высокая трава с кустарником. А за ними вздымалась громадина Универмага. Здесь Вере и Фойеру предстояло пролежать, если не повезет, всю ночь. Зозону, Пауку и Кабану повезло меньше. Они должны были оползти поле с другой стороны - вернуться назад и вдоль задней, а затем правой стены приблизиться и расположиться на таком же расстоянии от Универмага, но уже с другой стороны поля. Когда Вера и Фойер уже были на месте, остальные едва преодолели половину своего пути. Успокаивала, что их не было не видно и не слышно. Значит Вера с Фойером, скорее всего, на свою позицию добрались незамеченными. Зато в лунном свете было хорошо видно расхаживающих возле хибары Партизанцев. Фойер - самый старший в их пятерке, по Муосовским меркам - почти дед. Он в спецназе еще с тех пор, когда для поступления в отряд не надо было проходить какие-то там испытания. Его взяли за его неуемную страсть к огню, которая оказалась полезной. До армии он работал в мастерской по производству спирта и поэтому отлично знал не только одурманивающие свойства этой жидкости, но и то, как ее можно использовать в бою. У него был, пожалуй, единственный в Муосе огнемет. Фойер уверял, что огнемет привез из Москвы сам Посланный. Это оружие предназначалось для более горючих жидкостей, чем дрянной спирт муосовского производства, и он не мог выплевывать горящую струю - выпрыскиваемый спирт не воспламенялся от фитиля. Но Фойер все-таки наловчился обходить это неудобство. По индивидуальному заказу огнемет был скомбинирован с арбалетом. И сразу за струей спирта Фойер посылал зажженную стрелу. Иногда в самом начале боя удавалось поджечь одного-двух неприятелей или зажечь укрытие, где они скрывались. Но главный эффект производил сам огонь, особенно крики подожженного. Это вызывало шок и смятение у оборонявшихся, дававшие спецназовцам фору в несколько секунд. И теперь Фойер лежал, направив в сторону Универмага свой арбалет-огнемет. За спиной у него канистра с накачанным под давлением спиртом. В руке - зажигалка, чтобы в секунду поджечь фитиль стрелы.

## 9.

Чуткий слух Веры даже сквозь резину скафандра уловил приближение посторонних. Они двигались в гуще кустарника и были еще не заметны. Сквозь сплетение ветвей и высокой травы чужаки пробирались с завидным умением и осторожностью. Вера тронула за плечо лежавшего рядом Фойера. Тот кивнул головой - значит тоже уже что-то слышит. Несколько теней появилось на краю кустарника и поля. Несколько секунд они стояли, потом, словно животные, на четвереньках посеменили в сторону хибары. За арьергардом из кустов появлялись новые фигуры, которые также становились на четвереньки и ползли в том же направлении. Их выползло не меньше полусотни. Хорошо, что они появились там, где и ожидалось - как раз посредине поля, между двумя группами спецназовцев. Если бы эта толпа вышла прямо на засаду - исход схватки был бы предрешен не в пользу республиканцев. Но племя прошло в сорока шагах от Веры с Фойером и целенаправленно двигалось к ничего не подозревающим партизанцам. Когда они отдалились от полосы кустарника на достаточное расстояние, спецназовцы приподнялись и, пригнувшись, побежали за ними. Группа лесников разделилась, одни стали рыть картофель, другие наступали на Партизанцев, третьи бежали к воронке спуска в метро, намереваясь отрезать путь к отступлению Партизанцам, которые наконец-то заметили приближавшихся врагов. Они засуетились, раздались арбалетные щелчки. Лесники заорали, подбадривая себя. В Партизанцев полетели куски бетона и кирпичей. Побросав арбалеты, обнажив мечи, республиканцы бросились к метро. Один не добежал - его свалил брошенный в голову камень. Двое отчаянно схлестнулись с лесниками, отрезавшими им путь домой. Брязнул люк гермозатвора. Оттуда выбегали люди Батуры. Они карабкались на бруствер, выстраивались в боевой порядок, беспорядочно стреляя в лесников. Дикари сначала попытались смести Партизанцев, но те стали плотной стеной, ощетинившись арбалетами. Лесники отбежали, оставив несколько трупов, но отступать не собирались. Нечленораздельно что-то выкрикивая, они, как не в чем не бывало, стали рыть картофель. Или они были настолько уверенны в своем превосходстве, или же голод толкал их на безрассудство. Батура выстроил в ряд полтора десятка Партизанцев и теперь они приближались к лесникам. Лесники снова завопили и, унося каждый по пару картофелин, побежали в направлении Универмага. Люди Батуры стреляли им вслед, но в темноте по убегавшим попасть было нелегко. Две группы спецназовцев сошлись и стали в ряд на пути у лесников. Вера уже хорошо различала силуэты бежавших с диким уханьем дикарей. В прицел арбалета она поймала самого рослого. Выстрелил арбалет Зозона - это был сигнал. Почти сразу щелкнуло оружие других спецназовцев. Свистнул огнемет Фойера и один из лесников превратился в горящий факел, освещая своих собратьев. Спусковой крючок плавно прогнулся под указательным пальцем Веры. Мягкий толчок арбалетного приклада в плечо. «Рослый» дернулся, завопил, но не упал, - выстрел был неудачным. Вера от досады скрипнула зубами. Быстрыми движениями перезарядила арбалет, почти наугад стрельнула, забросила арбалет за спину, выхватила секачи и бросилась к «рослому». Теперь она уже видела, как тот, замедлив шаг, как-то скуля, пытался выдернуть застрявшую в плече стрелу. Он смотрел на рану, и поэтому Веру не заметил. Не заметил он и взмаха секачом. Голова «рослого» неестественно свесилась - удар по шее был смертельным. Вера не стала смотреть, как он падает, и сделав рывок в сторону, рубанула еще одного лесника, пытавшегося пробежать мимо. Беспрерывно щелкал арбалет Паука. Рассекая воздух, свистели мечи Зозона и Лиса. В такт ударам громко выдыхал воздух Фойер. Нагоняя лесников подходили люди Батуры. Бетонный обломок ударил Веру в затылок. Падая на руки, она услышала боевой клич новой группы лесников, выбегавших из зарослей со стороны Универмага. Они не подбегали близко, а только швыряли камни, после чего прятались в зарослях. Интуитивно спецназовцы развернулись к новой угрозе. Минутная заминка ослабила их заслон и отступавшие лесники пробегали мимо, скрываясь в кустах. Вера вскочила на ноги и тут же столкнулась с налетевшим на нее низкорослым лесником. Лесник ударился, взвизгнул. Вера замахнулась, но в последний момент повернула секач плашмя, ударив сталью по голове низкорослого. Глухой удар свалил его на землю. Он был последним из отступавших. Еще несколько неудачно брошенных обломков упали рядом со спецназовцами и подоспевшими Партизанцами, закончив «обстрел». Только удаляющееся шуршание в кустах выдавало убегавших лесников. Партизанцы добивали лежащих лесников, собирали арбалетные стрелы, не гнушаясь выдергивать их из трупов. Один из Партизан с окровавленным мечом подошел к низкорослому лесник, корчащемуся рядом с Вериными ногами. Предугадав его намерения, Вера кратко сказала: - Он мой. Партизанец пожал плечами и пошел дальше. Вера с ноги ударила в живот лесника, который уже пытался ползти в сторону кустарника. От хлесткого удара лесника подбросило и перевернуло на спину. Вера видела, что Зозон стоит рядом и окуляры его шлема обращены к ней. Ей показалось, что он смотрит с любопытством. Еще не сформулировав идею своей затеи, Вера сказала: - Связать помогите. Подвывающего лесника связали. Зозон и Лис подняли его на руки и потащили к входу метро, следуя за отступавшими Партизанцами.

## 8.

Они снова сидели в администраторской. Снова на столе дымилась картошка. На огромной сковороде по центру стола - жаркое. Рядом со сковородой кувшин с сивухой. Все, как в первый вечер их прихода на станцию. Только теперь на еду не налегали даже местные. Батура был еще мрачнее, чем в первую их встречу. Он только осушил одну кружку с пойлом, и теперь вращал ее руками по столу и иногда с остервенением заглядывал в ее пустое дно, как будто искал там выход из круговерти своих мрачных мыслей. Зозон, не то оправдываясь не то уговаривая администратора, пытался ему что-то объяснить: - Я не понимаю, чем вы не довольны, Кирилл Олегович. Операция прошла, на мой взгляд, достаточно успешно. Полтора десятка убитых лесников, столько же, думаю, ушло раненных. Половина из них подохнет со временем. Вот пленного тоже вам привели. Я думаю, они к вам не сунуться больше. По крайней мере в ближайшее время… - В том-то и дело, что в ближайшее время не сунутся. А потом? Как нам перезимовать? Вы видели сколько их? Из кустов град камней сыпался. Но меня не это больше беспокоит. Плохо то, что мы снова потеряли людей - один убит, один может и не выкарабкаться. Это на других станциях не так заметно, может быть. Но у меня таких, как эти, единицы остались. Остальные - сброд, люмпены; да бабы с детьми и калеками. Но и не это меня больше всего страшит. Меня страшит то, чем убит Гаевский! - Чем убит? Ну, убит мечом, который у ваших же лесники захватили. Такой же меч еще один мы подобрали на поле. У лесников остался еще один меч, это - максимум. Один меч не даст им никакого перевеса. - Вы, офицер, понимаете, о чем я говорю. Меня тревожит не то, что у них есть меч. Меня тревожит то, что они стали драться мечами. Завтра они научатся делать оружие, а может быть где-то его найдут. Возможно, начнут стрелять с арбалетов. У себя под боком я имею агрессивного многочисленного врага, который с каждым днем становится все сильнее и опасней. - Что же вы предлагаете? Остаться дальше сторожить ваше поле? - Это ничего не изменит. Я думаю, вы правы, в ближайшие дни они к нам не сунутся. Оставшуюся картошку мы дособирать успеем. Но они могут напасть через неделю, через месяц, а может быть на исходе зимы. И то, что они нападут, - это только дело времени. Я думаю теперь они будут искать к нам дорогу по подземельям. Да и не искать, собственно. Я уверен, они ее и так уже знают. Это мы только не знает, как к ним попасть. А когда они ворвутся на станцию, знаете что будет? У меня эта картина стоит перед глазами. Станция продержится не больше часа. Да и не станция продержится, а это я, да вот они (он кивнул на своих заместителей), да еще пара-тройка мужиков нормальных отбиваться до последнего будет. А остальные… - Я все понимаю, но дальше оставаться на вашей станции мы не можем. И это не наша прихоть: мы выполнили… на наш взгляд… задание и должны возвращаться назад. Других вариантов быть не может. Можем, конечно, задержаться на день-два. А потом - на базу, в Урочище. Слова «день-два» оживили Батуру. Он очень быстро, как будто боялся, что его перебьют и не дадут договорить, начал излагать мысль, которую боялся до сих пор произнести вслух: - Я согласен, что лесники в бою на Поверхности понесли серьезные потери. Не зная особенностей их примитивного мышления, все же предположу, что они сейчас подавлены и напуганы. Они нас боятся. Пока боятся. А значит мы должны нанести им удар. Завтра, в крайнем случае, послезавтра. Да вы не думайте. Мы не собираемся отсиживаться. Я подыму всех, кто может носить оружие. Вояки они, конечно, не ахти какие, но рядом с вами они, по крайней мере, будут драться. - В своем ли вы уме, администратор? Вы предлагаете моей пятерке с вашими ополченцами провести крупномасштабную операцию. Вы знаете порядок: пишете заявку в Центр, вам пришлют войска, при необходимости спецназ и тогда… - Офицер, ты сам не веришь тому, что говоришь. Я и вас-то вымолил еле-еле. Наше направление считается бесперспективным. Центру на нас, по большому счету, наплевать. Он только зорко следит за тем, чтобы я налоги вовремя платил, и чтобы восстание не началось на моей станцией. Еже ли бунт подавить, так они хоть всю армию пришлют! Уж очень они боятся нового партизанского восстания, на подобии талашовского. А по поводу прочих угроз и опасностей, так это сугубо мои проблемы. Начнется долгая нудная переписка, обмен бюрократическими официальностями. А армия сюда дойдет только тогда, когда станцию уже от лесников отбивать надо будет. Один из приближенных Батуры испуганно смотрел на своего разошедшегося начальника. Он схватил администратора за руку, как бы пытаясь остановить его прорвавшуюся речь. Батура отстранился и продолжал: - Видишь, офицер, мне уже все равно. Хочешь - возвращайся в Центр и пиши на меня рапорт. Ты можешь, а вернее должен, по уставу сообщить о подобном брожении мысли. Мне осталось не долго. Не за себя я трясусь. Пекусь за этих обмороков, которые здесь живут; их детей и жен. Но будь уверен, очень скоро большой кровью тебе придется отбивать эту станцию у лесников. Ты, конечно, сделаешь это с честью. И вот когда прогуляешься по обезлюдевшей станции и попинаешь ногой детские черепа - обязательно вспомнишь этот разговор в этой дыре. И сможешь ли ты после этого спокойно спать?… Батура хотел говорить что-то еще, но очередной сильный приступ кашля, который он усилием воли до этого давил, прорвался наружу.

## 9.

Спецназовцам выделили три квартиры. На этой станции жилья хватало. Не хватало людей. Зозон, не долго думая, сказал Вере: - Ты давай в отдельную конуру, а мы - по-двое. Вера так и не поняла, почему он принял такое решение - ей самой молодой в пятерке - отдельное жилье. Он мог его взять себе, как командиру. Тем более Вера уже привыкла спать в одной казарме с мужиками, да и никто из спецназовцев по этому поводу не комплексовал. Хотя, с другой стороны, в казарме никогда не ночевало меньше пяти-семи спеназовцев, а здесь Вере пришлось бы ночевать с Фойером, с Пауком, с Лисом или с самим Зозоном в одной квартире вдвоем. Не то, чтобы Вера боялась домогательств; вряд ли кто из ее сослуживцев захотел бы повторить историю Солопа. Просто, когда один-на-один в квартире - что-то в этом есть интимно-неловкое, чего Вере бы явно не хотелось. Поэтому она была благодарна командиру за отдельную квартиру. Квартира Веры находилась у Озера. Так местные называли вырытую глубокую яму, постоянно заполненную водой. Перед тем, как выкопать яму, здесь был снят один пролет рельсов со шпалами, и на этом месте вырыт котлован от обваливающейся стены станции до платформы. Сюда стекали сточные воды. И именно отсюда они откачивались посредством нескольких толстых шлангов идущих к электрическим и велосипедным насосам. И сейчас кто-то дежурил «по насосу» - был слышен медленный скрип велосипедного механизма, откачивающего воду. Вода в яме была мутная. Но как бы там ни было, Вере не приходилось видеть нигде в Муосе такой большой «водоем». Работа насоса и сквозняки давали слабую рябь на воде, которая переливалась в свете единственной подвешенной к потолку станции лампочки. Поэтому зрелище завораживало. Вера легла на живот и глядела на Озеро через просвет между «створками» в тряпичной дверизанавеси своей квартиры.


- Где спрятала бульбу, сучка, - прохрипел чей-то сиплый голос, - сюда давай, стерва черномазая. Серия глухих шлепков и женский крик: - А-а-а. Не бей, только не в живот, не бей. - Мамку не трогай. В зловещей тишине станции эти крики прозвучали, как гром. Вера даже вздрогнула. В тусклом свете, Вера увидела картину местной семейной драмы. Болезненного вида плешивый мужик тащил за волосы смуглую женщину. За ними бежал такой же смуглый мальчишка лет десяти, который хватал мужчину за одежду и требовал, чтобы он отпустил мать. Сопоставив внешность матери и сына, Вера догадалось, что они - мулаты, значит мать родом из Мавритании. Вера слышала, что все мавры теперь живут в Резервации, но видимо для таких гиблых мест, как Партизанская, этой было сделано исключение. Женщина отчаянно вырывалась, кричала, пыталась мужчину укусить, сын хватал отца и, плача, тоже кричал, чтобы он отстал от матери. Сзади подбежала русоволосая женщина, которая стала бить пацана: - Не лезь к отцу, мавр вонючий, вон пошел. Еще трое маленьких детей стояли возле жилища этого семейного трио и плакали. Жилище стояло далековато от квартиры, в которой лежала Вера, но ей показалось, что все трое детей - тоже мавры. Мужик столкнул женщину в Озеро. Воды ей оказалось по грудь, но по тому, как встрепенулась женщина, стало понятно, что вода очень холодная. Женщина подгребла к краю ямы, схватилась руками и стала пытаться вылезти. У нее не получалось, она стала просить мужа: - Коля, достань, Коленька.. - Говори, ленточница вонючая, где бульбу спрятала. Говори, а то утоплю тебя здесь! Мужик ударил пяткой в плечо женщине, которая отчаянно пыталась вылезти из ямы. Русоволосую происходящее явно обрадовала. Пошатываясь от выпитого и от отчаянно вырывавшегося из ее хватки пацана, она злорадно скалилась: - Так, ей! Врежь суке этой! Мулатка просила жалобно: - Коля, я ж не себе ее спрятала. Ты же себе на брагу оставил картошки, две бадьи уже с Ленкой выпили. Нам же есть нечего не останется до следующей раздачи. О детях своих подумай! - Эти байструки немытые - не мои дети. Не знаю, где нагуляла их. Он опять попытался ударить свою жену, но из-за выпитого его координация явно оставляла желать лучшего, он чуть сам не свалился в яму. Пацан укусил русоволосую за руку, она вскрикнула и стала нещадно лупить его рукой по голове. Остальные дети плакали, но от жилища отходить не решались. Другим жителям Партизанской до происходящего никакого дела не было. Мулатке становилось плохо, она уже не пыталась выбраться, а только стояла в воде, колотясь и заметно ослабшим голосом просила: - Коля, Коля… Я же беременна… Это ж твой ребенок… Почему-то мужика эти слова еще больше взбесили. Он снова схватил мулатку за пышную копну черных волос и стал тащить наверх. Пользуясь случаем, женщина уцепилась руками за край ямы и вылезла из нее, упав на «берегу». Николай стал бить ее ногами, стараясь попасть именно в живот: - Это не мой, не мой, не мой ребенок… От Ленки у меня будет ребенок… Это из-за тебя, ведьма, она забеременеть не может… Пока он еще это говорил, Вера уже вылетала из своей хижины. В пять прыжков она оказалась рядом с мужиком. Она ударила его по ноге так, что он свалился на спину. Он удивленно смотрел на подскочившего к ней полупарня-полудевку. Перед сном Вера сняла сапоги и камуфляж, выскочила в одних трусах и майке, и поэтому в ней не признали спецназовца. Мужик некоторое время так и лежал на спине, вытаращив удивленные глаза на непонятно откуда взявшегося подростка. Вера, давя в себе гнев, сказала первое, что пришло в голову: - Как тебе не стыдно! Помимо того, что эти неуместные слова были глупы здесь сами по себе, Вера произнесла их какимто писклявым голосом. Мужик поднялся, бычьими глазами с перекошенной физиономией посмотрел на Веру: - Да кто ты… Вера уклонилась от замаха, одновременно делая мужику очередную подсечку. Он снова упал на пол. Вера тут же оказалась рядом с ним и стала проводить болевой на руку. Она уже готовила нравоучительную речь, но неожиданно с воплем на нее бросилась русоволосая. Вера никак не ожидала этого. Русоволосая пыталась добраться до ее глаз, больно хватая пальцами за лицо. И уже совсем неожиданно для Веры с боку к ней подскочила мулатка, которая еще недавно корчилась на полу. Она тоже стала молотить ее руками. Вера отпустила руку мужика. Обе женщины, брызгая слюной, выкрикивали в ее адрес какие-то ругательства. Мужик тоже подорвался и пытался ударить ее ногой, почему-то стараясь попасть ниже спины. Только дети перестали плакать, с открытыми ртами уставившись на нелепое действо. Вера оказалась в досадной и глупой ситуации: она не могла бить безоружных крестьян, в семейную ссору которых влезла сама; а они, наоборот, не видели никаких моральных препятствий в том, чтобы избить ее. Вере оставалось только уворачиваться от рук и ног семейного трио, изредка делая им подсечки. На счастье, к ним подбежал Батура с кем-то еще из своих помощников. С неожиданной для его неказистой фигуры ловкостью он отвесил русоволосой, мулатке и их мужу по несколько увесистых подзатыльников, что-то процедив сквозь зубы. Они огрызались в адрес Батуры, русоволосая даже попыталась еще раз достать пятерней Веру, за что получила крепкий удар сапогом Батуры под зад. Но все же с демонстративным недовольством семейство пошло в свое жилище. При этом отец семейства, как ни в чем не бывало, по-дружески обхватил парнишку-мулата, в отцовстве которого еще недавно отрекался. Вера огляделась. Нет, это ей только показалось, что никому на этой станции нет дела до избиения несчастной женщины. На самом деле семейную ссору наблюдала почти вся станция. Это было здесь своеобразным «спектаклем» перед сном, с явно повторяющимся сюжетом, но с разными действующими лицами. Когда в ссору влезла Вера, «сюжет» изменился и зрители даже повылазили из своих берлог. Они скалились, беспардонно тыкали в Веру пальцами. Спецназовцы тоже с саркастичным осуждением смотрели на Веру. Глупее и нелепее ситуацию себе представит было нельзя: раздетый почти донага спецназовец, растрепанный и возбужденный после драки, стоит посреди амфитеатра станции. Его только что избили трое местных жителей, двое из которых - бабы. Этот позор размял все остатки диггерской невозмутимости. Вера, опустив голову, быстрыми шагами пробежала и скрылась в своей хижине.

## 10.

Утром спецназовцы собрались в администраторской на ставший уже традиционным «прием» у Батуры. Про вечерний инцидент никто не вспоминал. В этот раз Батура ни с кем ни о чем не разговаривал. Похоже, он разуверился в том, что спецназовцы окажут ему помощь. А может, сам все обдумав, понял, что никакой реальной помощи они оказать и при желании не смогут. Он как-то совсем осунулся, практически молчал и пил намного больше, чем в прошлые их встречи. Пил, почти не закусывая. Угрюмо глядя в одну точку, где-то в середине стола. Заместители с тревогой поглядывали на своего начальника, но тоже молчали. Иногда они бросали полные отчаянной надежды взгляды на Зозона. Тот же только тупил глаза, отмеряя в уме временной промежуток, после которого будет прилично встать и уйти, Зозону нечего было сказать Батуре. Вечером он обсуждал со своим отрядом варианты нападения на лесников. Но ничего толкового в голову не приходило. Идти по Поверхности было самоубийством. Они не знали подходов к руинам Универмага, не знали проходов в самих руинах. Для того, чтобы их найти, надо потратить несколько часов, а может быть и не один день. В то время, как они будут находится под обстрелом лесников, все умнеющих, по мнению Батуры. Но даже, если чудом им удастся найти вход в руины, куда идти дальше? Где логово лесников? В лучшем случае лесники без труда от них убегут и на время сменят место стоянки. В худшем - перебьют их на своей территории, где они ориентируются, куда лучше, чем спецназовцы и даже Партизанцы. Зозон пообещал сам себе, что обязательно доложит о ситуации на Партизанской руководству СБ. Чтоб как-то скрасить свой отход, об этом своем намерении он сообщил и Батуре. Тот выслушал молча, почти не шевельнувшись. Только желваки у него задергались сильнее. И больше он не проронил ни слова. По-прежнему на столе стояли вареная картошка и жаренка, но еда мало интересовала присутствующих. Гнетущую тишину нарушал только кашель Батуры. Кашель он уже не давил в себе, а лишь отворачивался в сторону и не очень плотно закрывал рукой рот. В администраторской повис тяжелый дух похоронного застолья. Как будто здесь справлялись поминки этой еще живой станции. Причем Батура со своими замами были уже покойниками, а Зозон со своими людьми - предателями, по вине которых они погибли. Вера, никому ничего не сказав, встала из-за стола и вышла из администраторской. Это дело Зозона - выполнять нормы приличия, а она в этой мертвой комнате находиться больше не может. Вера еще раз, на прощанье прошлась по станции. Укоряющее молчание Батуры и в нее вселило чувство беспричинной вины. Она невольно ловила себя на мысли, что прощается с этой станцией, как будто ее гибель уже предрешена. Невольно Вера обратила внимание на шум в конце полуразвалившейся платформы. Там была клетка - местная тюрьма с единственной узницей. Плененный лесник оказался женщиной, вернее девушкой. Это поняли, когда сорвали с нее самодельную плетеную одежду и примитивный лесниковский фильтр. Вчера Вера с любопытством рассматривала лесничиху. По возрасту она была ровесницей Веры. Сбитые в колтуны грязные волосы ниже плеч. Расчесанное, местами до крови, тело - чужачка видимо болела чесоткой или чем-то еще. Она производила жалкое впечатление. Совершенно голая сидела на полу клетки, обхватив себя руками. Трясясь и подвывая, лесничиха испуганно смотрела из-подо лба на окружавших ее спецназовцев и Партизанцев. Глядя на дикарку, Вера думала, что если ее отмыть, она будет мало отличаться от обычной Муосовской девушки. Может быть, даже, она окажется симпатичной. Хотя нет, вряд ли. Отличия все-таки есть: у нее голова какая-то вытянутая из-за неестественно острого подбородка. Шея и руки тоже длиннее, чем у Муосовцев. Хотя, если сильно не присматриваться, - обычная девушка. Что с нею делать - никто толком не знал. Для порядку, правда, Зозон с Лисом, а также кто-то из местных пытались вступить с нею в контакт. Но она лишь бубнила в ответ что-то нечленораздельное. Лис заметил, что чужачка что-то держит в руке. Он попытался это забрать, но девчонка отпрыгнула в угол и дико зашипела. Лис выхватил из-за спины меч и, направив острее на лесничиху, процедил сквозь зубы: - Сюда давай… Лесничиха сильнее вжалась в стену клети и как будто приготовилась к прыжку, до белых костяшек сжимая в руке этот продолговатый предмет. - Оставь ее, - остановил Лиса Зозон. Лис, не хотя, вложил меч в ножны и вышел из клетки. Девушка, увидев, что на ее сокровище никто не посягает, села на колени на полу, сомкнула кисти рук, обратив их ладонями вверх. На ладонях у нее лежал обстроганная продолговатая дощечка, почерневшая от старости и от грязи. Дощечка была украшена странной резьбой в виде прорезанных извивающихся канавок. Лесничиха сначала шептала, а потом начала проговаривать вслух: - Лэса - бэса, лэса - бэса, лэса - бэса… - Че? Тронулась что ли?, - неприязненно прокомментировал Лис. Зозон покачал головой: - Да нет, думаю, она молится. - Молится? Кому? - Думаю, лесу своему она молится. И на дощечке похоже лес вырезан. И сама дощечка из леса вырезана. Это типа талисмана или иконы. И слышишь «лэса» говорит. Это лес, наверное, себе на помощь зовет. - А «бэса» тогда что?, - насмешливо скривился Лис. - Ну, нашел у кого спрашивать… Ничего членораздельного, кроме примитивной молитвы «лэса-бэса», от лесничихи больше не услышали. Как только к ней подходили, она кидалась в сторону, прижимая к груди свой талисман, как только от нее отходили, она становилась на колени и бормотала «лэса-бэса». Иногда она прерывалась от приступа очередного зуда и начинала неистово расчесывать себе кожу грязными заломавшимися ногтями. Лис предлагал даже попытать ее, но понаблюдав за дикаркой, решил, что это бесполезно. Да и трудно пытать, не прикасаясь к пленнику. А глядя на ее струпья, к ней не то, что прикасаться, подходить близко было противно.


Теперь возле клетки столпилась местная детвора. Они похватали какие-то палки и куски ржавой арматуры и тыкали ими в лесничиху. Она, как загнанный зверь, металась по клетке. Но длины палок хватало, чтобы достать ее в любом месте. Она отбегала от одного болезненного удара, как тут же натыкалась на палки «укротителей» стоявших с другой стороны клетки. Пятеро парнишек лет десяти-двенадцати увлеченно придавались своей садистской забаве. Они смеялись, возбужденно кричали, комментируя свои действия: - А вот так тебя… - А по жопе не хочешь? - Косой! Завали ей.. Вера рассеянно смотрела на девочку лет восьми, которая пыталась вырвать палку из рук одного парнишки: - Костик. Дай мне. Я тоже хочу ее погонять. Вокруг стояли зрители, главным образом девочки, которые подбадривали тех, кто «работал» палками. Некоторые дети бегали по станции, ища подходящее орудие, чтобы тоже поучаствовать в избиении лесничихи. Сновавшие там и сям взрослые никак не реагировали на «забаву» своих детей. Вера сначала хотела остановить избиение, но потом вспомнила свое вчерашнее неудачное вмешательство в дела станции. А потом она и вовсе подумала, что когда придут сюда лесники, они никого жалеть не будут, даже этих детей. А потом вид метавшейся по клетке дикарки пробудил в ней одну мысль. Идея еще не успела оформиться, а Вера уже шла, вернее бежала, в администраторскую. Ворвавшись в апартамент Батуры, она прервала продолжавшееся тягостное молчание: - Зозон, есть разговор.

## 11.

В течении часа Батура мобилизовал военнообязанную часть населения станции. Тридцать человек, среди которых были несколько женщин и подростков. По случаю, он даже выстроил их в две шеренги на платформе. Зозон, кислым взглядом окинул кривой строй местных ополченцев и, догоняя Веру, направлявшуюся к клетке, почти кричал ей вслед: - Вторая часть твоего плана, конечно, неплоха - не спорю. Но как ты все-таки собираешься найти дорогу к лесникам. - Она нас поведет, - ответила Вера, уже открывая клетку. Детей отогнали от клетки, да им и самим уже надоело мучить лесничиху. Та, пользуясь временной передышкой, опять бормотала свою молитву. Увидев, что Вера входит к ней в клетку, она отползла в угол. На ходу вытаскивая секач, Вера быстрым движением схватила лесничиху за руку и сильным рывком вытащила ее из клетки. -Ты…- пытался что-то возразить Зозон. - Я знаю, что делаю, - отсекла Вера. От сильного толчка дикарка упала на пол, но быстро поднялась и теперь испуганно смотрела на Веру. Она едва заметила несколько молниеносных взмахов секачом. Сначала она даже не почувствовала боли. Она почувствовала, как что-то потекло по ее бедрам и рукам. Это текла кровь. Вера сделала несколько порезов на ногах и руках девушки. Раны были глубокими, но ориентированными не поперек, а вдоль конечностей. Они болели, кровоточили, но четкие удары Веры не повредили артерий и не пересекли мышц и сухожилий. Увидев кровь, лесничиха истерично завыла. Вера замахнулась секачом. Дикарка стала отбегать, сначала медленно, оглядываясь, а потом, все также крича, она побежала прочь со станции - в туннель в сторону Могилевской. Она бежала, оставляя на полу кровавые пятна.


Вера светила перед собой фонарем. Жидкие бурые пятнышки на полу встречались все реже. Вера жалела, что не ранила лесничиху сильнее. Видимо кровь у той по-немногу сворачивалась. Хотя, рань она ее сильнее, та вообще могла не дойти к своим. Она и так петляла, видимо ища дорогу в бесчисленных переходах. А может быть запутывая следы? Нет, Вера надеялась, что это не так. Чуткий слух улавливал движение где-то далеко сзади - это шли Зозон, Фойер, Паук и Лис. А еще дальше за ними топали ополченцы с Партизанской. Последние метров пятьдесят Вера не встретила ни одного пятнышка на полу. Она остановилась у разветвления туннеля. Куда идти? - Лэса-бэса - послышалось где-то далеко слева. Кажется, это сказала их «знакомая». - Лэса-бэса, лэса-бэса…,- загомонили в ответ мужские и женские голоса. Вера, чирканув на стене стрелку, бросила уже ненужный кусок известки, и схватила руками за рукоятки секачей. Она бесшумно двинулась к стоянке лесников. Поверх спецназовского комбинезона на ней были надеты лохмотья лесничихи. Теперь она натянула на лицо и примитивный респиратор. Все это перед самым уходом с Партизанской прокипятили в чане. Одеяние было мокрым, потому что высохнуть не успело, и, как казалось Вере, по-прежнему дурно пахнущим. Если кипячение не убило запах, убило ли оно заразу, от которой страдала лесничиха? Теперь было не до этого. Вера входила в боевой транс. Она уже видела впереди силуэты нескольких лесников. За ними мерцали светящиеся грибы. Дозорные увидели Веру и подымались с пола, беря в руки какие-то предметы. - Лэса-бэса! - как можно более бодро крикнула Вера. - Лэса-бэса. Лэса-бэса. - машинально отвечали дозорные. Они были растеряны. Эту фразу мог произнести только лесник. Но с другой стороны, что это за одинокий лесник? С чужой стоянки? Но почему он один и почему он по переходам ходит в костюме для выхода на Поверхность? Пока эти мысли ворочались в головах лесников, Вера непринужденно к ним приближалась, а когда поравнялась - сделала несколько молниеносных взмахов секачами. Она бесшумно бежала дальше. Вот и вход в большое помещение. Скорее всего, это один из подземных уровней Универмага. По центру - светящиеся грибы, вокруг - толпа, нет толпы лесников. Они упоенно кричали, проговаривали и шептали: «Лэса-бэса», даже не обратив внимание на вбежавшего чужака. А может они приняли его за кого-то из своих. Вера даже остановилась, увидев столько народа. Здесь было не меньше сотни лесников. Батура был прав - у Партизанской против них не было никаких шансов. Лесники повернули головы только на топот ног подбегавших спецназовцев. Они закричали: - Ба-та! Ба-та! Многие из них бросились в дальний угол стоянки. Вера догадалась, что там у них - оружие. Расчищая себе дорогу секачами, она первой оказалась у составленных в углу заточенных палок, арматурин, дротиков. На «почетном месте» стоял арбалет партизанского производства. Рядом - несколько не очень удачных копий с него. Батура оказался опять прав! Только теперь лесники поняли, что в их костюме для выхода на Поверхность - чужак. Они пытались проскочить мимо Веры к оружию. Но к ней уже подбежал Паук. Лесники боялись подойти к этому восьмирукому чудовищу. Да и не давал им такой возможности мутант, быстро манипулируя своими конечностями. Зозон, Лис и Фойер, закупоривали выходы из помещения. Партизанцы добивали почти безоружных лесников, метавшихся по своей стоянке. Теперь Вера работала хладнокровно и безошибочно. Один секач она спрятала, и в правой руке у нее теперь был меч - это оружие было более эффективным, когда надо «перекрывать» много свободного пространства. Глухие звуки разрываемой лезвиями плоти, треск разрубаемых костей не вызывали в ее душе никаких эмоций кроме слабой тени удовлетворения от успешно выполняемой работы. Сквозь плотный колпак боевого транса в ее сознание прорывались звуки побоища: истошные вопли лесников, их плач, детские крики, скуления о пощаде; восторженные возгласы партизанцев, упоенных легко дающейся победой; лязг оружия, арбалетные щелчки; топот ног, глухие стуки падающих на пол тел. Но и это не вызывало в ней никаких эмоций. Также, как фермер слышит, но уже не замечает, визга свиней, а рабочий мастерской - грохота станков и прессов. Видимо, такое отрешенное отношение к происходящей битве, - качество профессионального воина, которым становилась Вера.

## 12.

Вера лежала в «своей» квартире на Партизанской c полуприкрытыми глазами. Все таки она устала в этом бою. От нервного напряжения во время поисков стоянки лесников и от физической нагрузки во время самого боя. Только когда все было кончено, Вера заметила, что передняя часть и рукава примитивного лесниковского одеяния, которое она одела с целью маскировки, были пропитаны кровью. Даже ее спецназовская куртка промокла. На лице тоже уже подсыхала кровь, чужая кровь. Возвращаясь, Вера замечала восхищенные взгляды Партизанцев, многозначительные кивки спецназовцев. Она понимала, что уничтожение стоянки лесников - это ее победа. Но ничего, похожего на гордость, самодовольство, внутри нее не было. Диггеры всегда изгоняли из себя подобные деструктивные мысли. Она просто отдавала себе отчет, что ею и ее командой было сделано все правильно. Это была лишь слабая тень удовлетворения успешно проделанной работой и не более того. Даже нет. Она проигрывала в голове бой и выискивала свои ошибки. Вот в голове появилась картинка, как она едва увернулась от удара палкой, хотя могла срубить этого ловкого лесника секундой раньше. А вот какая-то лесничиха бросила камень в спину Пауку. Конечно, ничего с Пауком не стало. Но ведь эта сторона боя была Вериной, и будь она повнимательней, могла бы свалить эту лесничиху ножом, раньше чем она бросила камень и свалилась от арбалетной стрелы. Когда они возвращались, Батура послал вперед кого-то из своих, и их появление на станции было встрено ликующими Партизанцами. К их возвращениию готовились. К не очень приятным сырым запахам Партизанской добавился смрад паленой шерсти и кожи - Партизанцы смолили только что прирезанную свинью. Вторая за неделю! В бойлерах кипятилась вода для душа. Вера с удовольствием обмылась в душевой. За это время ее одежду унесли стирать. Повязав вокруг бедер полотенце и скрестив на груди руки, как бы ежась от холода, она быстро прошмыгнула из душевой к своей квартире. И так, в одной импровизированной набедренной повязке, легла на пол. Через час заглянул Зозон. У него, как и у Веры, из одежды было только одно полотенце. - Там местные за стол зовут. За победу проставляются. - Давайте без меня, если можно. - Пожалуй, так и лучше будет, потому что мы все там вот так, - Зозон хлопнул руками по висящему на нем полотенцу.


- Можно? Вере не хотелось никого видеть и слышать, и она уже собиралась прогнать нежданного посетителя, но тот уже входил. Это был Батура. Администратора прогнать Вера не могла - уважение к ним вбивалось в головы всем спецназовцам их руководством. А Вере и не надо было ничего вбивать - ведь ее отец был администратором - и она прониклась неподдельным уважением к этой профессии еще с детства. Она быстро поднялась. Подвыпивший Глеб Батура начал было речь: - Вы извините. Я очень кратко… Я просто не мог не… вернее я просто хотел… И тут же поперхнулся. В тусклом свете, пробивавшемся в жилище через заслоненный им вход, он не сразу рассмотрел то, на что теперь вытаращил глаза. Он смотрел на небольшие аккуратные бугорки Вериных грудей с явно немужскими сосками. Чтобы перебить неловкое молчание, Вера сообщила: - Я не мутант. Я девушка. Похоже и это не сильно успокоило администратора, он только стал хлопать глазами, не веря своим глазам, а теперь еще и ушам. Вера быстро нагнулась, достала из своего рюкзака майку, ловко ее надела, и, улыбнувшись, сказала: - Так будет лучше? Вы что-то хотели сообщить мне, администратор? Батура ответил не сразу: - Да, я хотел просто поблагодарить… Вы, действительно, девушка? Но как? Почему? - Вас что-то смущает? - Да нет… Нет… Ну я пойду пожалуй. Он уже развернулся уходить, но Вера, неожиданно для себя сказала: - Вы считаете не достойным себя благодарить спецназовца, если он, вернее она, - девушка? Батура совсем растерялся: - Ну нет, что вы… Да что вы такое говорите. Да если бы не вы. Это ж ваша идея, без вас мы бы никак… Но все равно как-то это… - Ну что, договаривайте… Вере почему-то ужасно захотелось пообщаться с администратором. Ей хотелось с ним поговорить именно потому, что никакой сугубой необходимости в этом не было. До сих пор ее круг общения ограничивался той средой, в которой она находилась: Мегабанк, диггеры, Урочище. Если не считать загадочного следователя, ни с кем другим она никогда не общалась. Да и что это было за общение - только обмен информацией. Со времен ее так рано закончившегося детства в Мегабанке, она едва перекинулась с кем-либо парой слов «не по делу». А этот молодой неказистый администратор почему-то вызывал у нее симпатию. Может быть контрастом своей отваги и не к месту пробивавшейся застенчивости. Администратору, видимо, тоже расхотелось уходить. Он старательно подыскивал какие-то аргументы, чтобы обосновать свое удивление по поводу пребывания девушки в спецназе, но его потуги родили лишь одну избитую фразу: - Да не женское это дело, как бы. Вера, с едва заметной улыбкой, продолжала пытать Батуру: - А женское - это какое? Ублажать мужа и рожать ему детей, даже если их папан - ничего из себя не представляющий самодовольный ублюдок. - Вы это про вчерашний случай? Что поделаешь - бывает и такое. Даже, скажу честно, на Партизанской такое часто бывает. И в остальном Муосе - не редкость. Таков удел женщин. Это их плата за меньшие шансы умереть не своей смертью. Кстати, скажу вам, Цербук, которого ты вчера уложила, далеко не самый худший семьянин на нашей станции. Вера едва повела бровью, услышав от администратора «ты». - Проблема не в нем конкретном. Проблема во всех. Он топил свою жену в помойке на виду у всей станции. Не меньше сотни глаз это видели и никто не вышел, даже слова не сказал. Ведь он мог ее убить. Или нет? - Мог, но не убил. - Скажите честно, администратор, вы же тоже слышали крики? И, наверное, видели, что происходит? И что? - Конечно, я слышал. Выходить и смотреть на это у меня желания не было, да и необходимости тоже. Такое у нас всякий день. И у Цебруков - не чаще других. Администратор явно не хотел продолжения разговора, видя, куда клонит Вера. Но она хотела согнать хоть на ком-нибудь злость за вчерашнее унижение. - Да причем тут Цебруки или как там их? Есть вы, у вас есть помощники. Это ваша обязанность поддерживать на станции порядок. Ведь кто-то должен защитить несчастных женщин? - Ты вчера пыталась это сделать и что с этого получилось? - У меня не получилось, но вы же разогнали их в конце-концов. Значит, могли это сделать и раньше. Или вам было бы лучше, чтобы он ее убил? - Может быть и лучше. Вера сначала подумала, что ослышалась, но Батура продолжал совершенно серьезно, как будто рассуждал сам с собой: - Если бы он убил, тогда бы пришел следователь, устроил бы публичную казнь. Это действует лучше всего. В прошлом году так уже было, когда Крючкович жену свою зарезал. Появился следователь, зачитал приговор, отрубил голову и ушел. Я специально всех собрал, даже из дозоров мужиков поотзывал. Подействовало - лучше не надо. Пол-года тишина и покой, пить меньше стали, жен если и поколачивали, то тихонько, незаметно. Потом подзабылось, снова начали расходиться, а сейчас опять до предела доходит. Пивень своей глаз выбил, Киевец дочку засек до полусмерти, Липская-средняя не встает больше месяца, что-то с позвоночником ей благоверный ее сотворил, да тут еще продолжать можно… И ничего им за это не сделаешь - за все, кроме убийства, ответственность только по требованию потерпевшего. А какая баба требовать этого будет? Так у меня через год вообще баб здоровый не останется. Лучше два трупа - жертвы и казненного, чем полстанции инвалидок. - Я тебя правильно поняла: ты хотел бы, чтобы вчера этот лысый убил свою жену?, - с нескрываемым возмущением выпалила Вера. Батура не обратил никакого вниманияна переход на «ты». - Нет, я такого не говорил. Цебрук - очень нужный человек. Он электрик-самоучка. Университет не заканчивал, но кое-что шарит. Обучать кого-то в университете наша станция не потянет. А этот от отца своего кое-чему научился. Поэтому он нам очень нужен, не хотел бы чтоб его казнили. Других дармоедов хватает. Да я уже говорил, что Цебрук - далеко не самый худший. Вот, мавританку эту в жены взял. Ее ж инспектора из Центра хотели в Резервацию загнать, так он не дал. Сказал, что с нею в Резервацию пойдет - и я уверен, что этот пошел бы. И выбора меня лишил - как мне без электрика быть? Я уж сам ходил в инспекторат, умолял, чтоб не забирали его жену. Ну те со скрипом и согласились. А потом ему эту Ленку молодую навязали. Не хотел же ее брать, любовь, поди, у него к мавританке была. А взял вертихвостку в жены, так та его спаивать начала и как-то перекрутила все, что теперь она ему дороже мавританки стала. А забеременеть от него не может. Со злобы его на мавританку настраивает, вот он ту и побивает периодически. Видишь, как все запутано? Куда уж нам в эти разборки семейные сунуться? Пусть бьет, абы не убил и не покалечил. Спустит пар, отойдет и будут жить спокойно до времени. Ну не обойдется - на все воля Божья… Нет, я оцениваю положительно твой порыв, когда ты вчера пыталась их разнять. Только бесполезно это все. Вера с ехидством парировала: - Могу тебя заверить, администратор, что такой ошибки я больше не повторю. Это действительно бесполезно, если даже администратор станции считает женоубийство полезным для общества. Батура пожал плечами и молча уставился в пол. А Вера не отставала: - А ты, администратор, кажется, не женат. Вот интересно, ты бы тоже практиковал такие методы домашнего воспитания своей жены? - У меня было две жены. Администратор обязан брать себе жен, как не крути. В первый же год администраторства женился здесь на Партизанской. Все складывалось неплохо. А потом… Помнишь эпидемию гриппа полтора года назад в этом секторе? Я как раз в Центре был на сборах. Партизанские станции в глухой карантин поставили, никого не пропускали. Не сделали исключения и для меня. Я несколько дней топтался на Единой. А когда пришел, они уже мертвые лежали: Варюха с Борькой-грудничком и Анфиса - она беременной была. И представь: на станции умерло только пять человек, из них трое, даже считай, что четверо, - мои. Почему так? Я думаю, Богом так было предначертано. Они ушли туда, где хорошо. А мне надобно тут подзадержаться и, не отвлекаясь не от чего, делать свое дело - продлевать дни этой убогой станции. И с вашей помощью это сегодня у нас получилось. Пока получилось, а дальше - посмотрим. Вот если б мне пару таких помощников, как ты… Администратор вымученно улыбнулся и закашлялся.

## 13.

Когда пятерка Зозона уходила со станции, Батура устроил «торжественное построение» своих ополченцев. Сейчас они выстроились немного быстрее и стояли чуть-чуть ровнее, чем обычно. Но все же представляли довольно убогое зрелище. Он произнес какую-то формальную, никому не нужную благодарственную речь, после чего долго тряс руки уходившим спецназовцам. Верина рука задержалась в худой и длинной ладони Батуры немного дольше. Он ей ничего не говорил, только как-то смешно кивал головой, глядя в глаза. Когда же Вера сама потянула свою руку, Батура всетаки произнес: - Спасибо. Хотя Вере показалось, что он хотел ей сказать не только это. Они уходили в туннель. Вера еще раз посмотрела на клеть местной тюрьмы - той, в которой еще вчера молилась плененная лесничиха. Теперь в клетке сидело полтора десятка детей, захваченных на стоянке лесников. Все, кроме самых маленьких, хором бормотали: «Лэса-Бэса». Брать их в плен было причудой Зозона. Когда со взрослыми лесниками было покончено, их дети забились в угол. Они неумело бросали в окруживших их спецназовцев и партизанцев мелкие камни. Лис с несколькими партизанцами собирался их перебить, «чтоб не размножались», но Зозон запретил. Сказал, что пленных детей надо отправить в Центр для исследований. Вера посчитала эту задумку командира странной. Батура пожал плечами и махнул своим: делайте, мол, что говорит спецназовец. Они начали хватать и связывать брыкающихся и кусающихся маленьких лесников. Лис зло сплюнул, опустил уже занесенный над головой меч и сунул его в ножны, но вслух ничего не сказал. Когда возвращались, Вера слышала недовольное бурчание одного из замов Батуры: - Ну и как этих ублюдков в Центр отправлять? Военные же их с собой не поведут. И на хрен они кому-то там сдались в Центре? Вот здорово будет, если этих лесниковских отпрысков не примут! Что нам с ними делать тогда? Отпускать? Обратно через весь Муос тащить? Убивать? Чего возиться - порешили бы сразу и проблем никаких. Если бы лесники взяли Партизанскую, они б с нашими детьми точно не церемонились. Вера мысленно согласилась с мнением этого партизанца. Когда всех детей посвязывали, в этом же углу в куче гнилой трухи нашли грязное медленно движущееся тело. Это был взрослый. Приглядевшись, по остаткам изорванной одежды поняли, что это - не лесник, а один из Партизанцев израненный и истощенный от недоедания. Уже после возвращения на Партизанскую, покормленный и отдохнувший, он рассказал: - Они нас с Бобылем притащили в свое стойбище и давай всей толпой бить. Потом бить перестали, связали. И каждый день скачут вокруг нас и орут: «Лэса-бэса». Целый день с утра до ночи, а некоторые и ночью это орут. Кормили абы-чем. Тем же, что сами жрут, но разве эту труху гнилую жрать можно? От одного запаха блевать хочется. А позавчера Бобыль мне говорит: «Смотри, видно опять за бульбой собираются». Побрали они мешки и толпой ушли. А вернулось их меньше, побитых много. Бобыль мне и говорит: «Видать, досталось им от наших на Поверхности. Как бы на нас злобу не сорвали они сейчас». Как в воду смотрел. Накинулись они на Бобыля, потащили и давай его бить, пока до смерти не забили. Только орут: «Лэса-бэса». Потом ко мне подбегают. Чтото дернуло меня вякнуть по-ихнему: «Лэса-бэса». Как услышали они это дело от меня, давай улюлюкать, меня по щекам хлопать. Но бить не стали, обратно связали. После этого они собираться стали. Я так думаю, уходить они надумали. Если бы вы не пришли во время, ушли бы они отсюда, а чтоб со мной было - одному Богу известно…

## Продолжение следует

82


This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

09.02.2011